Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 (СИ)

Я задумался. Да, труба — это проблема. А потом выдал:
— Не трубу, — сказал я медленно, соображая на ходу. — Желоб. Деревянный короб. Квадратный, из досок. Подгонишь плотно, законопатишь мхом, просмолишь — и не будет течь. Сколотим короб из досок, — я начал чертить рядом сечение. — Доски подгоним рубанком в ноль, чтоб щелей не было. Мхом проконопатим, смолой прольём — будет как лодка, только наоборот. Вода внутри, а не снаружи.
  
— Квадратный… — Архип задумался, прокручивая идею в голове, его глаза прищурились. — Ну, допустим. Это может сработать. А «блины» эти твои?
— А блины мы сделаем из кожи. Самой толстой. Два слоя такой кожи, между ними деревяшка для жёсткости. Кожа намокнет, разбухнет, станет мягкой и плотной. Скользить будет как по маслу, и воду держать. Прижмётся к стенкам короба, щели закроет. Воде деваться некуда — только наверх ползти.
Кузнец посмотрел на меня уже с интересом. В его глазах зажёгся тот самый огонёк инженера-самоучки, который я в нём так ценил.
— Кожа… Хм. Это может сработать. Только цепь… — он снова вернулся к больной теме. — Если одну пустить посерёдке — блины перекашивать будет. Застрянут.
— Верно мыслишь, — кивнул я. — Твои предложения?
Архип взял другой уголёк и уверенно перечеркнул мою схему.
— Двойную надо. Или звенья делать хитрые, с ушами. Вот так, гляди… — он нарисовал звено, похожее на восьмёрку. — Чтобы диск насаживался жёстко, не болтался. А лучше — две цепи по краям, а диск меж ними. Устойчивее будет.
— Две цепи — это в два раза больше ковки, Архип.
— Зато работать будет, а не мозги нам сношать, — отрезал он. — Делать так делать.
Мы спорили до хрипоты. Я пытался объяснить ему про привод, про передаточное число, используя слова вроде «редуктор» и «подшипник», а потом, видя его стеклянный взгляд, переходил на «маленькое колесо крутит большое» и «железная втулка в сале».
— Значит, тут ось, — я тыкал в центр верхнего колеса. — На ней ручка. Крутим ручку — цепь бежит, вода льётся.
— Тяжко крутить будет, — заметил Архип. — Вода тяжёлая.
— Пока руками покрутим, сменными. А потом, если пойдёт, приладим конную тягу. Лошадь по кругу ходит, вал крутит, вода идёт. Автоматизация!
— Чего? — переспросил Архип, его лицо стало совершенно непроницаемым и местами багровым.
— Само всё делаться будет, говорю.
— А, ну это дело богоугодное. Андрей Петрович, ты по-русски говорить умеешь? — спросил он наконец, бросая на меня тяжёлый взгляд. — Или это опять твоя… как ты её называешь… наука?
— Наука, — вздыхал я. — Забей. Просто сделай колесо побольше, чтобы крутить было легче.
— Ну вот! Колесо побольше! Нормальные слова! А то редукция твоя… Голова кругом от твоих словечек!
Постепенно мы нашли общий язык. Я научился переводить свои мысли на простой, понятный язык XIX века. Вместо «герметизация» — «законопатить, чтоб не текло». Вместо «подшипник скольжения» — «втулка смазанная». Вместо «крутящий момент» — «сила, с которой крутить надо».
Архип, в свою очередь, научился улавливать суть моих объяснений, даже когда я нёс полную техническую околесицу.
— Ты главное суть говори, Андрей Петрович, — говорил он, размахивая молотком. — Суть я понимаю. А словечки твои… ну их к лешему.
К концу вечера у нас был готов план. Мы спорили, чертили, переделывали схему десять раз.
Желоб — квадратный, из досок толщиной в два пальца, внутренний размер примерно двадцать на двадцать сантиметров. Длина — метров пять-шесть, под углом градусов тридцать к горизонту, чтобы вода не стекала обратно слишком быстро.
Цепи — две, параллельные, из железных звеньев толщиной с мизинец. Длина каждой — метров двенадцать, чтобы образовывалась замкнутая петля.
Диски — кожаные квадраты размером чуть меньше, чем внутренний размер желоба. Крепятся к цепям с интервалом примерно в полметра.
Колёса — деревянные, диаметром с телегу. Верхнее — ведущее, к нему крепится рукоять для вращения вручную. Нижнее — натяжное, чтобы цепь не провисала.
Оси — кованые из толстого железа, на подшипниках скольжения в деревянных опорах.
— И что, эта штука правда работать будет? — спросил Архип, глядя на финальную схему с недоверием.
— Работать будет, — уверенно сказал я, хотя внутри тоже сомневался. Одно дело — теория из книжки, другое — реальная конструкция.
— Ну, коли говоришь… — Архип вздохнул тяжело. — Начнём завтра. Только ты, Андрей Петрович, никуда не уезжай. Будешь мне объяснять, если что не так пойдёт.
— Никуда не уеду, — пообещал я. — Буду торчать здесь, пока не соберём.
* * *
Работа закипела. Следующие три дня мы из кузницы почти не вылезали. Эти дни превратились в ад. Нет, даже так — в творческий, изматывающий, но чертовски увлекательный ад.
Мы с Архипом практически поселились в кузне. Спали урывками, прямо на полу, завалившись среди стружек и железных обрезков. Ели, что приносила Марфа, не отрываясь от работы. Я чувствовал себя как в университете на сессии — та же лихорадочная концентрация, то же ощущение, что время сжимается, а мир вокруг перестаёт существовать.
Архип с помощниками звенели молотами так, что уши закладывало. Они ковали звенья — простые, овальные, но крепкие цепи. Это была адская работа — каждое звено нужно было раскалить, согнуть, продеть через предыдущее, заклепать концы. И так сотни раз.
— Твою мать, Андрей Петрович, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Я за всю жизнь столько цепей не ковал, сколько за эти три дня. Я вот тридцать лет по кузням работаю. И всякого насмотрелся. Молоты, плуги, подковы, решётки. Но такого… такого я ещё не делал.
— Терпи, Архип, — подбадривал я, подавая ему очередную раскалённую заготовку щипцами. — Это же история! Мы сейчас изобретаем то, чего здесь никто не видел!
— История, — проворчал он, но я видел, что в глазах у него азарт. — Скоро у меня руки отвалятся от твоей истории.
Я помогал, чем мог. Таскал железо, раздувал мехи, держал заготовки. Архип научил меня основам кузнечного дела — где бить молотом, как держать щипцы, когда нужно опускать металл в воду для закалки.
— Не так! — рявкнул он в очередной раз, выхватывая у меня молот. — Ты ж не гвоздь забиваешь, а металл куёшь! Плавно, с чувством! Железо слушать надо!
— Какое, на хрен, чувство, Архип⁈ — огрызнулся я, потирая отбитые пальцы. — Оно раскалённое! Оно не слушается!
— Потому что ты с ним не как с бабой — грубо! — он оттолкнул меня, взял молот сам и продемонстрировал: плавные, размеренные удары, металл послушно изгибался под его руками. — Видишь? Ласково, но твёрдо.
Я молчал, глядя на его работу. Это было искусство. Настоящее, древнее искусство, которому сотни поколений кузнецов учились годами. А я пытался освоить его за три дня.
Короб мы собирали вместе с местным плотником — старым Митричем, который умел подгонять доски так плотно, что сквозь щели свет не проходил. Сколотить идеальный короб оказалось задачей нетривиальной. Доски должны были быть пригнаны идеально.
— Андрей Петрович, ты ж барин вроде, а рубанком машешь ловчее меня, — кряхтел Митрич, вытирая пот.
— Жизнь заставит, — буркнул я.
— Ровнее! — орал он на одного из своих помощников. — Ты чё, слепой⁈ Видишь, щель! Вон туда ещё мху заткни!
Мы с плотником Митричем строгали их до зеркального блеска, потом промазывали стыки густой, вонючей смесью смолы и жира, стягивали струбцинами. Доски были тщательно остроганы, подогнаны, проконопачены мхом и вываренной смолой. Короб получился крепким, герметичным, пахнущим сосной и дёгтем.
  
Колёса вырезали из толстых дубовых кругляков. Архип ковал железные шипы, которые вбивались в обод колеса по кругу, образуя своеобразную зубчатую поверхность. Звенья цепи должны были цепляться за эти шипы и тянуться вверх. Архип принёс готовую цепь — тяжёлую, маслянистую, ещё тёплую. Мы начали сборку.
— А если соскочит? — спросил кто-то из помощников, с сомнением разглядывая конструкцию.