Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (СИ)

…Вот так, практически случайно, мне в этой моей новой жизни повстречался Иван Никитич Романов-Юрьев, по прозвищу «Каша», пронырливый, но при этом лично смелый вельможа, а по совместительству — действительно, младший брат ростовского митрополита Филарета, в миру Фёдора Романова, чьи потомки в моей истории правили Россией три века. Нельзя сказать, что Каша вызывал какую-то симпатию, как человек: да и мне, воспитанному в семье крестьянина — большевика с Гражданской войны, откровенно говоря, вообще все здешние бояре, окольничие, стольники и просто дворяне были интуитивно неприятны. Конечно, можно сказать, что «не они плохие, а жизнь такая», а сами они люди почтенные, богобоязненные, хорошие и чадолюбивые, но факт остаётся фактом: они были самыми натуральными эксплуататорами, сидящими на шее своих мужиков. А «хороший человек» — это ещё не критерий: Гитлер вон тоже детей любил и овчарок… Своих, немецких. А наших советских детей по его приказу «юнкерсы» крошили бомбами и пулемётами, и зондеркоманды сжигали живыми прямо в избах…
Нам с Кашей судьба улыбнулась одновременно, когда в тот раз у романовской усадьбы на Варварке он, следуя своим потаённым мыслям, открыто встал на сторону ставшего жертвой заговора государя, в чьём молодом теле оказался мой разум довольно пожившего и много повидавшего — да, скажем прямо: старика. Притом сделал он это первым и на тот момент единственным из бояр — членов Правительствующего Сената, как мой «реципиент» на западный манер переименовал боярскую Думу. Остальные, хотя и не перебежали открыто на сторону Шуйских, массово поприкидывались ветошью. Позже почти все они объясняли своё «пребывание в нетях» хворями своими или членов семейств. Прямо-таки эпидемия по боярству прошла, хорошо хоть не смертельная. На самом же деле все они прекрасно знали, что я понимаю, отчего господа сенаторы сидели серыми мышками под веником, «проявляя нейтралитет»: ожидали, кто одержит верх в противостоянии. Господа сенаторы вполне разумно решили, что кто бы ни победил, им лично ничего сверхординарного не грозит, по крайней мере на первых порах: как новому, так и прежнему царю рулить страной без поддержки высшего законодательного органа будет проблематично. Вот только этим хитрованам было невдомёк, что мне-то прекрасно известно, к каким бедам приводит государства самоуправство бояр, магнатов, олигархов — как ни зови эту воронью породу, а если не висит над их головой ослоп Ивана Грозного или дубинка Петра, если не перехватывает их дыхание дым от сталинской трубки — пальцем о палец не ударят они для пользы страны и народа, а будут только судорожно рвать на части и поглощать не ими созданное национальное богатство.
Так что как только беспорядки в столице удалось подавить и жизнь вновь вошла в мирную колею, я, помозговав, назначил Ивана Романова-Юрьева верховным сенатором, говоря современным языком — премьер-министром. Косноязычный, но честолюбивый боярин был крайне доволен новым постом и служил не за страх, а за совесть. А поскольку был Каша и умён, и хитёр, то ухитрялся интриговать среди бояр и иных государевых чинов с редкой эффективностью. Ну, на то и щука, как говорится, в реке… Пока эти хитрозадые ведут подковёрную борьбу друг с дружкой, мои руки развязаны для работы.
Дьяка же Нелидова-Отрепьева определил я себе в секретари, взвалив на него, кроме приведения в принятый здесь канцелярский вид моих указов, ещё и обязанность, так сказать, «главного обсуждателя» царских идей. Всё-таки от моего «реципиента» сохранилось множество прежних навыков — начиная от умения говорить в соответствующем эпохе стиле, читать и писать на нескольких языках и заканчивая достаточно глубокими познаниями в военном деле семнадцатого столетия и навыками верховой езды, сабельной рубки и пальбы из пистоля и «нарядной пищали», как здесь называют пушку (а «пушка» тут — это, скорее, гаубица по характеристикам: я-то, как бывший артиллерист-миномётчик, азы теории стрельбы ещё не позабыл). Но вот многого из известных всем здесь бытовых моментов я так и не узнал: то ли Димитрий, как долго живший за кордоном сам их не ведал, то ли просто какие-то нейроны в мозгу моего нового тела закоротило и воспоминания шли далеко не в полном объёме.
 
Так что Григорий терпеливо рассказывал мне и о денежной системе — на мой взгляд, излишне усложнённой, — и о податях, и об административном делении Руси: страны, крупнейшей в Европе по площади, но при этом далеко не самой многолюдной и процветающей. Да мало ли о чём мы беседовали! Порой случалось, что эрудиция моего секретаря давала сбой и приходилось вызывать дьяков из соответствующих профильных приказов. Впрочем, я завёл традицию внезапных проверок «боеготовности», с небольшой свитой периодически приезжая в приказы и государевы мастерские, или, как их здесь называли, «дворы». Ну, что такое визит ОЧЕНЬ большого начальства для работников, думаю, рассказывать не нужно: сами всё можете представить в подробностях. Вот после такой поездки на Печатный двор я и озадачился созданием гражданского шрифта, писаных правил грамматики, выпуском учебников для начальных классов и, собственно, проведением в жизнь ленинского-сталинского Ликбеза на три столетия раньше Октябрьской революции.
А куда деваться? Без культурной революции — в советском её понимании, конечно, а не в маоистском — страна так и останется сырьевым придатком Запада и транзитным плацдармом между Персией и Европой. Конечно, продаваться будет не нефть-газ-лес-металлолом и редкозёмы, а пенька-меха-поташ-зерно, но сути это не меняет. Оказывается, что в крупнейшей по площади европейской стране даже собственных сукновален нет и всю одежду, кроме домотканой ряднины и овчинных полушубков ввозят из-за границы! Здешние богатеи друг перед другом кичатся, щеголяя в покрытых снаружи материей меховых шубах: дескать, вот я какой, многих рублей на сукна цветные да тафту узорчатую не жалею! Кстати говоря, о площади государства: выяснилось, что во всём Московском Кремле имеется только одна карта страны — в смысле, не просто одна, но и вообще в единственном экземпляре, старательно, но наивно нарисованная от руки. Вычерчивал её, как говорят, собственноручно Фёдор Борисович Годунов, мой предшественник на русском престоле. Впрочем, на тот момент он пребывал ещё в статусе царевича. По сведениям дьяка Григория, в каком-то из московских приказов существовал и некий «Большой Чертёж», составленный и описанный ещё при Иване Грозном, но вот где этот картографический документ хранится — хрен-растение его знает! Надобно искать и копировать. Это, конечно, паллиатив «на бескартии»: если по уму, то нужно создавать картографическую службу и рассылать по стране землемеров и рудознатцев-геологов… Но опять же: где их столько набрать? Так что без повышения образовательного уровня — и ни туды, и ни сюды…
— И вот, что я тебе скажу, Григорий Богданович: знаю я, что человек ты верный и раньше времени от тебя задумка моя по чужим ушам не пойдёт… — На самом деле я сильно подозревал, что насчёт кого прочего навряд ли, но вот боярин Каша услышит эту новость не далее, чем завтра к обеду, но то как раз не беда: с Иваном Никитичем мне так и так пришлось бы на эту тему общаться. Его лично мой план совершенно не стеснял, что же до остального состава Сената, то, если не считать патриарха Игнатия, все остальные бояре-сенаторы глядели на Романова волками и с ними-то он вряд ли стал бы делиться мыслями о прогрессе в образовательной системе. — Решил я на Руси создать учебное заведение, по образцу университетов, процветающих в Европе: уж больно мне люди нужны образованные. Ты, конечно, при мне как правая рука и помощник в делах — польстил я дьяку, — но и руке человеческой невозможно разом во многих местах очутиться и много действий выполнять. Так что наберём в новое училище юношей потолковее, основам грамоты и счёта уже обученных и пусть постигают важные для государства науки: географию, то есть землеописание, геологию — науку о том, что Господь в землю для пользы людской скрыл до поры, физику, химию, инженерное дело: что нужно мастерить да как это способнее сделать. Это ложку каждый мужик себе вырезать способен из деревяшки, или лапти сплести, а чтоб ту же пушку из самых простых отлить — мастеру уже много лет учиться нужно. А бывает такая штука, паровоз называется, — так их не только у нас в державе или у ляхов — в Англии и то ни одного нету пока что. А ведь машина полезнейшая: такой паровоз может целый поезд товаров за собой везти много дней и ночей напролёт, только воду в него наливай, будто в котелок, да дрова или уголь в топку — в печку, в смысле, паровозную — не забывай подбрасывать. Или войска целый полк за день перевезёт, да так, что ни бойцы не устанут, ни кони из сил не выбьются. Вот чтоб его построить — мне тоже людей обучить надобно.