Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (СИ)

— Погоди, сотник! — Остановил я ретивого командира. — Мудрые люди говорят: собака лает, а караван идёт. Этот бандит своё получит. Эй ты, говорливый ты наш, — обратился я к пленнику, — скажи лучше, как тебя звать и кто послал тебя народ мутить? И много ли вас таких говорливых сейчас по Москве шляется, тоже поведай, не стесняйся. Правду скажешь — оставим в живых. Слово даю. Ну, а будешь в молчанку играть — извини, тут уж сам себе виноват будешь. — Развёл сожалеюще руками.
Связанный мужик перевалился на бок и, сплюнув кровью и зубным крошевом, заговорил уже не тем дерзким тоном, как только что. Вот только сломанная челюсть мешала понять, что имеется в виду.
— Ахо я, Х’айка. До хетухох нахь хь оуа ыухыхы, ояин Иитий Хуйхий елел люду хихять ити Литху хить! А хихла я не хетаю, хотхи ха тхе, кахихь.
— М-да, Евстафий Никитин, перестарался ты малость с бандитом. Ну и как теперь с ним разговаривать?
— Прости, Великий Государь! Нечистый попутал, не вели казнить! Такая досада обуяла, как сей пёс лаяться начал, что силу не сдержал! — Вид у сотника был настолько убитый, что невольно хотелось ему посочувствовать.
— Казнить — не велю. Но впредь пленным морды не крушить! На то в государстве другие люди найдутся.
И вновь повернулся к пойманному.
— Видишь, что случается, если грубить начинаешь? И тебе больно, и мне непонятно. Одно сплошное расстройство. Хорошо ли?
«Ахо Х’айка» осторожно помотал головой.
— Писать умеешь?
Снова качание.
— Ну и что нам с тобой делать?
— Ауты, ‘еликий хохудахь!
— Великий Государь, дозволь молвить! — Вмешался в разговор белобрысый молодой стрелец лет девятнадцати со светлой вьющейся бородкой и почти незаметной на светлой коже ниточкой усиков. — У меня дед Фрол, Царствие ему Небесное, и со Святыми упокой, ещё батюшке твоему служил, так ливонские немцы ему всю главу мечом изъязвили, тако же и длань, и плечи. Тако до кончины своей мычал невнятицу. Я же по младости лет кой-что из его речи разуметь выучился. Дозволь, Великий Государь, поведать, что сей вор тебе сей час сказывал?
— Ну давай, переводи… — И, видя удивлённое выражения лица парня поправился. — Толмачь, говорю!
— Слушаю, Великий Государь! Речет вор, дескать, кличут его Пахомкой, прозвание не разобрал: не то Харька, не то Свайка, уж прости. Дескать, до петухов[2] его с иными татями из поруба вынули, а лжу кричать им боярин Димитрий Шуйский повелел, и ещё повелел люду кричать, чтоб твою, Государь, Литву идти бить, какие литовские люди с тобой на Москву пришли и в свадебном поезде Великой Государыни супруги твоей. А числа тех татей вор сей не ведает, але ж мнит более двух сотен[3].
Закончив вольный перевод «показаний» вражеского агитатора, стрелец чинно поклонился и застыл в ожидании моей реакции. Остальные также молча стояли, выжидающе поглядывая на своего царя.
А что сказать? Конечно, известие о том, что, помимо заговорщиков в Кремле, по Москве бродит ещё двести выпущенных из заключения головорезов, призывающих к погромам и — уверен — устраивающих резню на национальной почве, не радует. Но, с другой стороны, кое-что стало понятнее. Во-первых, выясняется, что кроме стрельцов Стремянного приказа, своеобразной лейб-гвардии допетровской Руси, мне, в качестве царя Дмитрия Ивановича, можно опереться ещё на одну силу. Сила эта — «литовские люди». Как я понимаю, это те самые «поляки», о которых упоминали книги моего времени, из войска Лжедмитрия, которые оставались в столице после его воцарения. Когда-то давно произошла какая-то «уния», после которой Польша соединилась в одно государство с Великим княжеством Литовским и Русским, так что сейчас слова «Литва» и «Польша» для русских означают практически одно и то же: «Ржечь Посполита». Точно так же, как столетия спустя для европейцев с американцами были синонимами слова «Russia» и «Soviet Union». Правда, где их найти, этих союзников? Ну, да ладно: сами найдутся, когда сабли зазвенят. А то я поляков не знаю: насчёт подраться — это братья-славяне готовы всегда со всем своим удовольствием. Под толковыми командирами воюют не хуже наших. Одна беда, задор у них выдыхается быстро: европейцы-с… Да и с правителями и генералами им частенько не везёт. А тот факт, что заговорщики запустили дезинформацию о чудесно спасшемся царе Фёдоре Годунове говорит о том, что Василий Шуйский опасается пока в открытую объявить себя царём, зная о популярности Лжедмитрия (а точно ли — «лже-»?) и, до того момента, пока не увидит царского трупа, старается как-то легитимизировать свой мятеж. То есть вслух твердят, что «борются с самозванцем за права законного царя — Годунова», а как только московский престол гарантированно будет свободен, все сказки про «спасение Фёдора» будут отброшены, и Шуйский сам наденет Шапку Мономаха. А тех «Пахомов», которые не поймут изменения генеральной линии и будут продолжать кричать о «правильном царе Фёдоре Борисовиче» очень скоро помножат на нуль. Как тех «идейных левых наци» из штрассеровского «Чёрного фронта», которые после прихода к власти Гитлера продолжали кричать о необходимости борьбы с капиталом за социальную справедливость и о построении немецкого социализма в Германии.
 
— Коня!
Стрелец подвёл животное под уздцы. Скакун — явно европейских кровей, не сравнить с нашими «сивками» и «монголками», которых много было в войну у советской кавалерии. Как у нас в полку их называли, «подарок Чойбалсана». Был тогда у цириков такой маршал и большой друг СССР. Высокий игреневый жеребец косит глазом: понимает, видать, что ходить ему теперь под новым хозяином. Синяя стёганая попона прикрывает спину почти во всю длину, а вот с боков — коротковата. Стремена непривычной прямоугольной формы. Потёртое рыжее седло с высокой задней лукой и отполированным деревянным рожком над передней не создаёт впечатления роскошного, однако же видно, что когда-то оно знало и лучшие времена. А вот декорированная квадратными кожаными зубцами уздечка и поблёскивающие серебром накладок оголовье с налобником выглядят заметно новее. Видимо, прежний владелец не мог позволить себе заказать качественный гарнитур для коня, но всё-таки старался не ударить в грязь лицом.
Огладив четвероногого красавца, потрепав по холке, я дал ему немного привыкнуть к запаху нового хозяина. Конечно, можно продолжать путь и пешком: здоровье молодого царя вполне позволяло пройти с десяток вёрст без привала. Но внешнее подтверждение статуса — штука в эти времена необходимая. И верховая лошадь хороших статей для меня сейчас нужна, как знаменитый броневик для Ленина, чтобы привлекать народное внимание. Проверил затяжку подпруг, и, проигнорировав подставленные «ступенькой» руки Зернина, вступил в стремя. Толчок правой, левая слегка пружинит — и мгновение спустя я — в седле.
Оглядел сверху своих парней: усталые, закопчённые дымом от выстрелов и пищальных фитилей, на лицах — разводы от засохшего пота, бороды многих нуждаются в гребне… Но в глазах — упорная решимость. Люди с такими глазами в будущие времена будут месяцами драться в Воронеже, Соловках, Севастополе, Бресте. Пройдут от Волги до Сахалина и Калифорнии. Возьмут на штык неприступный Измаил и перейдут непроходимые Альпы. В драных шинелях, с пачкой патронов и куском хлеба из муки напополам с соломой в кармане будут уходить в Ледяной Поход, неся на плечах полоски погон и в голодные чёрные Астраханские пески — те, которые без погон, со звёздами на шапках. Поставят русский красный флаг на Полюсе и бутылками с бензином станут жечь фашистские танки под Мадридом и под Москвой. С боями откатятся к кавказским перевалам, но встанут, врастая в скалы, а потом, оттолкнувшись спиной, пройдут тысячи вёрст до Вены, Будапешта, Берлина, напоив своих коней из Дуная и Эльбы. Запустят в космос «Восток» и «Буран» и проложат через всю страну «Уренгой-Помары-Ужгород» и стальную дорогу БАМа… А потом та же решимость, погасшая было из-за кремлёвских измен, вновь вспыхнет в глазах людей с гвардейскими лентами на рукавах и старых СКСах… Пусть светит!