Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое… (СИ)

— Не шуми, сыне! Знать, не судьба тебе в полку служить. У писаря квиток возьми, да и ступай в ту дверь. Нынче тебе праздник[8], с тем квитком стрельцы вобрат отпустят, не теряй.
Бузить Беззуб не решился, лишь поклонился священнику и, проигнорировав европейца, потопал к уже изготовившемуся к исполнению обязанностей писарчуку. Следующим к лекарю подошёл я.
Медосмотр свёлся к проверке рта, глаз, гибкости рук, ног и спины. После того, как я выпрямился после поясного поклона, Пётр потребовал:
— Ськидай рубаху!
Ну, рубаху так рубаху. В СССР на военкоматовской медкомиссии мы и вовсе голяком щеголяли: трусы лично я впервые только в армии и увидел: до войны они были атрибутом почти исключительно горожан, я же призывался с сельской местности. Распустил верёвку, использующуюся вместо кушака, уронил на сложенные у ног кафтан и обувку, стянул через голову рубашку — за время, проведённое на царской службе, удалось немного отъесться, так что в отличие от дня, когда меня закинуло в тело Стёпки Пушкарёва, рёбра уже не изображали собой ксилофон, да и мускулатура понемногу развилась.
— Добра! Жадне знамене не. Клейма не. Йизвы не. Повертайсь![9]
Развернулся.
— Добра! Ступай!
Двинулся к писцу.
Перед ним на столе, прижатый по краям глиняной чернильницей и небольшими камешками, чтобы не свернулся в трубку, длинный лист бумаги, по-здешнему «столбец». Частично — строк на тридцать пять — уже заполненный. Я вверх ногами вообще читаю с трудом, а уж скоропись семнадцатого века и вовсе не разберу. Понятно только, что это — список уже прошедших «медосмотр».
Писарчук молод и пока что безус, куцая бородка курчавится от силы сантиметра на два. Ну да какие его годы? Главное, чтобы с грамотностью было всё в порядке, а то знаю я случаи, когда из-за ошибок и описок даже в двадцатом веке у людей проблемы случались…
— Как звать? — Коротко взглянув на меня, писарь опустил взгляд к бумаге, готовясь записывать.
— Пушкарёв Степан Тимофеевич!
— Рылом не вышел с «-вичем» писаться! Степан, значит, Тимофеев. Откуда сам?
Прозвучавшее в его голосе презрение неприятно проскреблось в душе. Вот же наглец малолетний! Да я войну прошёл, и в мирной жизни столько пережил, что этому щеглу и не снилось! А он тут хамит!.. Выронив свёрток с одеждой и обувью на пол, резким движением хватаю парня за ухо, выкручивая с доворотом:
— Пиши, как сказано! Меня так сам Государь называл, не брезговал, и фамилию «Пушкарёв» сам дал! Твоё дело — буквы карябать, а не рассуждать про «рыло»!
И, отпустив мгновенно покрасневшее ухо, я тут же отступил от стола к середине амбара, готовясь отбиваться от уже рванувшихся ко мне стремянного стрельца и второго писаря.
— А ну, всем стоять! — голос резкий, привыкший распоряжаться. Сидевший в центре большого стола высокий блондин поднялся со своего места, хлопнув ладонью по столешнице. — Ты что за болтень, таков, что про Государя смеешь речь вести?
Сказал уже: Пушкарёв я, Степан Тимофеевич. И так мне наш царь Дмитрий Иванович сам называться велел. С «-вичем»! — На попятный идти нельзя: этот тип сразу неуверенность просечёт, худо будет.
Похожий на актёра Сергея Столярова в роли былинного Садко блондин внимательно, насколько позволило освещение, вгляделся:
— Ну-ка, ступай поближе. Да не бойсь: аще не винен — так и кары не будет, а коль взолгал — так поделом вору[10] и мука.
Ну что ж, выскочить отсюда сложновато: хоть и две двери в амбаре, зато народу много. Скрутят. А если и успею вырваться — так село полно крепкими мужиками, а «держите вора!» у нас в стране — традиционная национальная забава. Сперва кинутся, поймают, отмутузят — и только потом могут поинтересоваться: «а ты куда, собственно, бежал»? И хорошо, если в процессе не искалечат или вовсе не забьют до смерти. Слыхивал я про такие случаи… Подхожу почти вплотную, теперь меня и ареопаг богато одетых господ разделяет только длинный стол.
Стоящий за ним «Садко» оказывается на голову выше моего теперешнего тела. Волосы подстрижены довольно коротко, кончики завиваются внутрь, борода и усы аккуратные, умеренной длины. Сукно кафтана хоть и серое, но видно, что тонкое и дорогое, поперек груди — витые из красного шнура поперечные застёжки — почти как на гусарских мундирах[11] времён войны с Наполеоном. На непривычном в это время, словно явившемся из будущего, перехлёстнутом через плечо узком кожаном ремешке висит кривая восточная сабля, да и опоясывает его простой широкий ремень с однозубой железной пряжкой. В первый раз вижу здесь такое: тут воины предпочитают кушаки, а бедняки вроде меня используют для опояски верёвки. Даже нищие носят пояса: считается, что они предохраняют от заползания под одежду нечистой силы.
 
— И за что ж Государь такого, как ты, отличить соизволил? Редкий дворянин с «-вичем» пишется, а по тебе испомещения не видно.
— Так я ж в одних портках тут стою, как увидишь, боярин?
— Дерзок! И непочтителен. Не боярин я. Пётр Владимирович, князь Бахтеяров-Ростовский перед тобою, полуполковник по слову государеву!
— Прости, княже, по неведению сдерзил! — поясной поклон не повредит: обычаи здесь такие. В Китае, читал, и похуже бывают. — А отличил меня Великий Государь за то, что я помог в день бунта в Кремль прорваться, да чуть сам не погиб от взрыва у ворот.
— А вид[12] у тебя, Степан, есть на ту государеву милость? Аль, может, видоки имеются?
— А как же. Жилец Пётр Сухов, Иустинов сын, меня в тот раз к Государю по его вызову в палату приводил. Он и сейчас подтвердить может.
— Ну, посидишь в клети, пока того жильца сыщут. Где, бишь, он обитает-то?
— Чего искать? Он сейчас на улице, за людьми приглядывает. Он нас сюда и пригнал…
Возражения не были приняты во внимание и стрелец, ухватив меня сзади за руки, выволок на обширный двор и впихнул в какую-то пристройку возле старостовой избы. Несмотря на лето, день не баловал теплом и сидеть тут в одних штанах было неприятно. Грелся при помощи гимнастических упражнений и бега на месте. Выпустили часа через полтора, вновь заволокли в амбар, где тот же самый писарчук всё-таки записал, как полагается, мои данные, включая возраст и умения, начиная от ухода за лошадьми и заканчивая заряжанием пушки — последнее я знал только в теории, но Стёпка, в голове которого сейчас обретался мой разум, наблюдал за теперешними артиллерийскими приёмами ещё при жизни своего отца-пушкаря. Авось не оплошаю.
Знакомцы мои за это время уже куда-то подевались и по окончании записи я оказался в незнакомой компании «рекрутов». Вдесятером, под охраной немолодого служилого с саблей и луком, нас отвели на конец села, загнав в натопленную по-чёрному баню. Увы, долго поблаженствовать не довелось: примерно через полчаса оттуда нас погнали, чтобы впустить другой десяток. Выгнали, впрочем, недалеко: за околицей тремя ровными рядами расположились примитивные холщовые палатки, по сути состоящие из двускатной крыши и двух боковых стенок. Скорее их можно назвать навесами. В отдалении стояли два больших походных шатра, один из которых был увенчан восьмиконечным крестом: вероятно, походная церковь, хотя в селе имелся и свой храм.
На краю палаточного городка нас уже ждали. И от вида ожидающих я был сильно удивлён. Вроде бы привычно одетые по местной моде вояки — в заправленных в сапоги домотканых портках, простых серых кафтанах с цветными вертикальными полосками на рукавах, с кривыми саблями… Но вот на головах у них я увидел новенькие будёновки! Вернее, здорово на них смахивающие головные уборы из серого сукна, с пятиконечными звёздами. Но в центре красных, синих и чёрных звёзд раскинули крылья двуглавые орлы, похожие на те, которые украшали кивера русских солдат, входивших в покорённый Париж…
Вот теперь я точно уверен: царь — не настоящий! Потому что никто, кроме человека из Советского Союза не стал бы вводить в армии будёновки. И звёзды на них очень характерные: в тридцатые годы у кавалеристов были именно синие суконные звёзды на зимних шлемах, у артиллерии, танкистов и иных технических войск — чёрные, у махры[13] — малиновые. Здесь, правда. Красные — ну мало ли, может, просто нужного сукна под рукой не оказалось… А если припомнить большое количество изменений и новинок, появляющихся в последнее время, то лично для меня иновременность царя, или кого-то, крайне у него авторитетного — непреложный факт. Потому что не бывает таких совпадений. Думается, что будёновки введены не просто для красоты и единообразия: это сигнал таким, как я, переселенцам по разуму: вы не одиноки! Ведь раз в начало семнадцатого века перекинуло меня, царя Дмитрия, или его ближнего советника — то есть вероятность, что двумя случаями это явление не ограничивается. Может, нас таких трое, может, тридцать, триста или три тысячи? Неплохо было бы. Стоп! А вдруг такие, как мы — не только наши, русские? Чёрт его знает, кто может «подселиться» в башку немецкого короля или, скажем, шведского? Вдруг фашисты недобитые из ФРГ? Или японские милитаристы прямо сейчас захватывают Китай и готовятся захапать Дальний Восток, Забайкалье и Сибирь? Радио-то сейчас нет, а с тех краёв три года скачи — не доскачешь. Забота!..