Сказ о Владе-Вороне (СИ)

«Луковый сок, наверное», — решил Влад, а Настасья тем временем запричитала.
Сложно девичьи крики слушать да на слезы смотреть. Даже у князя сердце ныло, если Забава капризничала. Владу сделалось противно, а душу сковала тоска. Кощей же стоял спокойно, кривил уголок губ, ломил левую бровь, если и удавалось понять, что ему неприятно, то только по сильной бледности.
Настасья слезами обливалась, в любви клялась, уверяла, будто не по собственной воле, а силой взяли ее невинность девичью.
Тут уж Влад не сдержался и выкрикнул:
— Врешь! Я высоко сидел, все видел! Могу перед ясным солнцем и синим небом поклясться: не было над тобой никакого насилия!
Настасья вздрогнула, взвыла, вцепилась в колени Кощея еще сильнее прежнего.
— Будто я нуждаюсь в наблюдателях, — поморщился тот и потер висок. — Ты, птенец, сидишь на ветке и сиди себе. Радуйся, что высоко и тянуться мне за тобой лень.
Влад аж каркнул от этих слов.
— А ведь злокозненная черная птица правду сказывает, — все так же спокойно произнес Кощей, обращаясь к Настасье. — Кем бы ты была у Годиныча в тереме? Бабой далеко не боярских кровей. А я сделал бы тебя королевишной.
Настасья принялась волосы на голове рвать — одной рукой, второй еще сильнее в ногу названного суженого вцепившись. Кощей с тяжелым вздохом выслушал и про «сокол мой ясный» и про «свет в оконце»; пальцы, в штанину вцепившиеся, оторвал и проронил:
— Оставь в покое волосы, мне жена с тонкой косицей без надобности.
Влад снова каркнул. В сердце словно каленая стрела вошла, а мысли о том, что Кощей ему никто и жить может хоть со змеюкой подколодной раз так желает, и вообще чародеев по земле много ходит, какой-нибудь в наставники да отыщется, тотчас выветрились из головы.
— Да как ты можешь?! — закричал он изо всех вороньих сил. — Видишь же, с кем век прожить собираешься! Зачем?!
Ничего не ответил Кощей, спиной к дереву повернулся, рукой повел, и выткался прямо из воздуха шатер, украшенный красным сургучом, черным бархатом да златом с серебром.
— Идем, — усмехнулся он, подхватил Настасью на руки и понес к шатру.
Владу подумалось: в тот же миг, как упадет за ними полог, он и сам грохнется с ветки на землю. Сердце в груди совсем раскалилось, того и гляди воспламенится и обратит ворона в феникса, однако никогда не возродиться ему из пепла.
— Не бывать тому! — выкрикнул Влад. — Не будешь ты с ней счастлив, Кощей! Погибнешь!
На краткий миг показалось ему, будто докричался, объяснил. Кощей на землю Настасью поставил, обернулся. Глаза нечеловеческими у него сделались, запылали синим огнем, а затем прямо средь ясного дня засверкало, раздался раскат грома, сорвалась ветвистая молния и ударила по дубу, да только не по нему самому, а угодила в ворона. Вроде бы и случилось все за одно мгновение, но то, как несется на него небесное пламя, Влад разглядел во всех подробностях, даже подумать успел: «Ну и пусть. Чему быть, того не миновать».
Огонь опалил бы его, пеплом разметал, не оставил бы ни косточки, однако Влад не ощутил ни боли, ни жара, только испугаться и успел. Белая вспышка ослепила на мгновение, а потом прямо перед глазами возникла преграда из синих и серебряных искр, отразила молнию. Отскочила она, ударила в грудь Кощея, пошатнулся тот и как подкошенный повалился на землю.
«А Настасья цела. Лучше бы ее!» — мелькнуло в голове у Влада. Он застыл на ветке, не в силах даже дышать, лишь смотрел на распростертое тело и слушал.
 
— Действительно змея подколодная, — прошептал Годиныч. — Что ж, отвязывай меня, — сказал он уже громче, — все равно делать тебе больше нечего.
Настасья вздохнула, поглядела на шатер, подняла валявшийся недалече обломок меча Годиныча, к мечу Кощея, видать, прикасаться побоялась, и подошла к дубу. Только она примерилась к веткам — те вздрогнули и сами расступились, выпустив пленника.
— Знаешь, — сказал Годиныч, отойдя от дерева и потирая руки, — был я в граде стольном Константинополе, дивился на храмы высокие с золочеными куполами. Привечали меня люди святые, рассказывали о вере в единого бога: предал его на мучения и смерть один из учеников, а меня еще хуже — жена, — с этими словами выхватил он из рук Настасьи обломок меча и остаток клинка вогнал ей в живот. Вскрикнула Настасья и кулем на землю рухнула.
В тот же миг спало оцепенение с Влада.
Годиныч глянул на шатер, хмыкнул и направился к Кощею. Тут уж Влад не выдержал, сорвался с ветки, сделал круг и бросился Годинычу в лицо. Тот вовремя отпрыгнул и рукой закрылся.
— Не смей! — закричал Влад.
Годиныч кинулся было к Кощееву мечу, но передумал.
— Жаждешь падалью полакомиться, птица черная? — рассмеялся он. — А и лакомись на здоровье, мешать не стану, — и направился к своему коню.
Тот не убежал, топтался между озером и лесом, затравленно кося глазом на вороного жеребца Кощея.
— Ах, хорош! — Годиныч цокнул языком, вороного разглядывая, и было сделал шаг в его сторону, но передумал. — Хозяин твой мертв, собственным нечистым колдовством сраженный. Значит, мне теперь о тебе заботиться. Не обижу тебя, богатырский конь, коли станешь служить мне верой-правдою.
Вороной выгнул шею, всхрапнул, оглядел Годиныча с ног до головы и оскалился. Зубы у него оказались вовсе не лошадиные, а волчьи, глаза же вспыхнули, словно угли.
— С другой стороны, — произнес Годиныч, — от коня врага не жди блага. Оставлю тебя здесь на расправу волкам, — повернулся и быстро-быстро побежал, только каблуки засверкали, к своему коню.
Влад мог бы догнать его, клюнуть в темечко, но не захотел. Себя в смерти Кощея он винил всяко больше, нежели этого богатыря с насквозь прогнившей душой.
— Прости меня, — обратился он к Кощею, — если б мог, всю кровь отдал бы до единой капли, только бы ты ожил.
Вначале Влад решил, будто ему почудилось: грудь шелохнулась. Подпрыгал ближе, прижал голову к коже напротив сердца и ощутил неровный, словно неуверенный, стук.
— Почто мне кровь твоя, птица злокозненная? — прошептал Кощей, пока не открывая глаз. — Воды принеси напиться.
— Я мигом! — воскликнул Влад, не веря собственному счастью, и бросился к ручью. Впервые пожалел, что человеческое тело в тереме почивает. Сейчас перекинуться бы! В ладони воды много больше войдет, нежели в птичий клюв, однако делать нечего.
Носился Влад до самого заката от распростертого на земле Кощея до ручья и обратно. Усталость ощутил, лишь когда тот приподнялся на локте.
— Довольно, — произнес Кощей, и у Влада тотчас кончились все силы, словно не воду носил, а питал того собственной душой. Лапы подогнулись, но он вовремя взмахнул крыльями, удерживая равновесие.