Господин следователь 6 (СИ)
Но в самом конце допросного листа подозреваемый сделал заявление — мол, он понимает, что его проступок имел корыстную цель, свойственную имущественным посягательствам вообще, но об оскорблении религиозных чувств верующих речь не идет, так как дароносицу он вынес украдкой и этого никто не видел.
Прочитав подобные откровения я слегка охренел. А ведь уже сто первый раз себе говорил, что удивляться ничему нельзя. Как говорил один незабвенный политический деятель — никогда не было, а вдруг опять. Если бы батюшка отвечал на вопросы следователя в присутствии адвоката, тот бы подсказал, что имелся следующий умысел — украсть священную вещь не для того, чтобы ею воспользоваться в узкокорыстных интересах, а чтобы сесть в тюрьму.
Но где-то на задворках сознания мелькнула мысль — а не напоминает ли это мне коммунистические представления о собственности? Ежели, в церкви добра много, так отчего бы ей не поделиться с бедными? В частности — с бывшим настоятелем? Нет, здесь немножечко не то.
Будь я присяжным поверенным, уже знал бы, на что упирать в своей речи. И, кстати, попытался бы внести раскол и смятение в умы присяжных. Да, с одной стороны, кража из церкви — это святотатство. Но с другой — можно ли назвать святотатством нормальное желание не умереть с голоду?
Мне-то, как обвинителю понятно — святотатство, оно святотатство и есть, как ты его не маскируй. И не предусмотрено законом послабление за то, что вор идет похищать чужое имущество, потому что он хочет кушать. Но присяжные, в отличие от прокурора (ладно, помощника прокурора), всего лишь люди. Глядишь, они и дрогнут. И еще многое зависит от того, как сформулирует свои вопросы председательствующий на суде. Вон, тот же Кони, что председательствуя на суде по обвинению Веры Засулич, фактически подсказал присяжным формулировку, по которой они признали террористку невиновной. Предположим, если сформулировать вопрос так: «Имел ли запрещенный в служение священник Васильев намерение совершить святотатство?». А ведь присяжные вполне себе могут ответить — нет. А за простую кражу суд, скорее всего, даст отцу Петру не больше года, а с учетом ранее отбытого наказания его прямо в зале суда и освободят.
М-да, беда мне с самим собой. Я должен подготовить обвинение, по которому батюшку посадят тюрьму, а сам уже думаю — как бы ему помочь?
Итак, имеется дух закона и буква закона. Если судить по букве — то святотатство. А по духу, то нет. До начала процесса еще три дня. Наверное, следует сходить в библиотеку, поискать там что-то соответствующее, провести анализ и так запутать дело, чтобы и самому остаться с победой, и священника чтобы не слишком-то замурыжили.
Я должен быть тверд, аки служитель закона, а мне отчего-то батюшку жалко. А этого делать нельзя. Представил, что бы было, если бы дело вел я сам? Есть у меня некое подозрение, что я бы его благополучно похерил. Для начала вытащил бы старика из тюрьмы. Допустим — отправил бы его на поруки трудового коллектива. То есть — нынешнего настоятеля храма. Второе — поговорил бы с настоятелем, а тот вполне бы мог отозвать свою жалобу. Дескать — священный сосуд возвращен, претензий у нас к бывшему коллеге нет. А отцу Петру следует иное наказание, не мирское. Возможен ли такой вариант? Теоретически, вполне, а вот на практике? Но на практике мне все равно сие не проверить. Дело открыто, человек в тюрьме, суда ждет. Утешу себя тем, что в тюрьме батюшку кормят.
Интересно, а почему нет никаких характеризующих данных на отца Петра, что везде именуется как Петр Петрович Васильев?
Шестьдесят лет, вдовец, понятное дело, что православный. Бездетен. Шестьдесят лет даже по моему времени — возраст довольно-таки солидный. Предпенсионный. А здесь… Значит, к этому времени Васильев должен быть награжден какими-то наградами. Читал я как-то формуляры священнослужителей. У подсудимого, как минимум, должен быть набедренник, фиолетовая камилавка. Наверняка не прошел мимо и бронзовый наперсный крест «В память войны 1853–1856 гг.». Его, кажется, всем давали. Мог и орден святой Анны быть. Тоже, обычное дело, если батюшка получил оный за долгую службу. Нигде не указано. Хотя, а чего я задаю глупые вопросы? Я сам-то, при выполнении своей работы, ищу характеризующие данные? Если только при допросах свидетелей они что-то скажут. Защитник должен отыскивать и положительные характеристики и все прочее.
Еще любопытно — а за что батюшку запретили в служение? Сразу же напрашивается ответ — за пьянство да за распутство. А если нет? В принципе, не мое это дело. Хотя… Я ж обвинитель, мое дело, если подходить с формальной точки зрения, так это представить фигуру подсудимого в черных тонах. Вот, мне бы самому встретиться с подозреваемым. Но нельзя.
Зато я могу встретиться с нынешним настоятелем храма — отцом Николаем Соколовым.
Глава девятнадцатая
Проделки бухгалтера
За окном еще относительно светло, хотя времени уже восемь. Устал от бумаг, а ложиться спать еще рано. Сходить погулять? Сделаю крюк, выйду к Большому театру, пройдусь по Охотному ряду.
Но по ряду бродить уже смысла нет — все павильоны закрыты. Может, сходить еще разочек на Каменный мост? Вроде бы, книжная лавка там открыта до девяти вечера? Потом зайти куда-нибудь кофе выпить на сон грядущий, да и спать.
Но тут раздался стук дверь.
Кого это там несет? Надеюсь, не какая-нибудь дамочка из тех, жаждущая скрасить одиночество молодого человека? Гостиница респектабельная, но от этих дамочек спасения нет. А у нас облико с моралью, а еще (это немаловажно!) — жуткое опасение подцепить какую-нибудь бяку. Нет уж, нафиг такое счастье.
— Здрасьте, Иван Александрович. Небось, соскучились без меня?
Вот оно, горюшко привалило. Нюшка, да не одна, а в сопровождении какого-то мужика в армяке и простонародной шапке, но с явной военной выправкой.
— Дядя Тихон, корзинку и почтовый пакет клади на стол, — скомандовала Анька так четко, словно всю жизнь только этим и занималась. Потом кивнула: — Дядь Тихон, ты пока меня ждешь, можешь какого-нибудь седока взять, а то и не одного. Чего тебе попусту-то торчать? Рублик заработаешь, барыне не скажу.
— Да кого тут возьмешь, у гостиницы-то? — угрюмо пробасил Тихон. — Здесь, барышня, своих извозчиков хватает. Чужой кто сунется, сбрую враз изрежут.
Ого, опять-таки, как у нас. Тутошние «таксисты» поделили территорию, чужих не любят.
— Так тебе трудно на сто саженей отъехать? — удивилась Нюшка. — Отъедешь подальше, а там народ ходит. Только не вздумай за реку никого везти.
— Да нешто не понимаю? — хмыкнул кучер, выходя из комнаты. А Нюшка крикнула вдогонку: — Часика через два подъедешь, меня заберешь.
Даже не удивился, что Анька командует прислугой моей тетушки. Никогда не верил в то, что «сказывается кровь», а тут поверишь.
У второй двоюродной сестры моей матушки, которая вдова, усадьба в Сокольниках. По здешним меркам далековато от Москвы, значит, свой выезд приходится иметь. Надо было у маменьки поинтересоваться — а за кем была замужем ее кузина? Усадьба, выезд. Хм… Либо ее покойный муж был генерал, либо купец первой гильдии. Но купец — вряд ли.
Кстати, отчего «уехать за реку» означает совершить нечто непристойное? У Островского соблазнитель возил Ларису за реку, у Чехова жандармиха уехала с буфетчиком за реку[1].
В общем, Нюшка позволила хозяйскому кучеру малость подшабашить. И даже не потребовала отстегнуть ей процентик за молчание.
— Я, Иван Александрович, вас кормить приехала, — безапелляционно заявила девчонка, начиная разгружать корзину. Вытащила что-то завернутое в чистое полотенце, горшочек, прикрытый крышкой и даже тарелку с ложкой. Ишь ты, Красная шапочка, навестившая бабушку.
— Пять дней сама не своя, испереживалась — как вы там? А меня там извели — вилку и ложку держать, как правильно при разговоре копыто отставить… Тьфу, ваше влияние. Я про ногу и каблучок. Ольга Николаевна и Любовь Петровна говорят — надоело твое нытье, так что бери коляску, поезжай, Ивана Александровича покорми, а заодно почту ему отвезешь. А вы, между прочем, могли бы заехать. И даже нумер свой не сказали. Пришлось спрашивать — где проживает господин Чернавский? Вначале не хотели указывать, пришлось сестрой называться. Еще спасибо, что со мной Тихон, он уважения к гостье прибавляет.