Ты и небо

Сонная кабина, расчетный эшелон, взгляд в бескрайний горизонт с багровыми отблесками заката, время от времени переводимый на приборы. На приборах почти ничего не меняется, но Огарев всегда готов к тому, что в любой момент все может измениться, готов к врывающейся в привычный звуковой фон тревожной сирене, готов действовать быстро и четко по инструкции. Считается, что то, чего ждешь, непременно случится. У летчиков этот закон работает с точностью до наоборот: стоит только расслабиться, как тут же произойдет какая-нибудь неприятность. Поэтому, сидя в пилотском кресле, терять бдительность нельзя даже на эшелоне, когда есть время полюбоваться завораживающей красотой перламутрового неба.
В римскую зону зашли глубокой ночью. Диспетчер подхода традиционно дал другую схему и полосу. Традиционно уже в процессе захода пришлось оперативно менять данные. Внизу зарево от миллиона огней Вечного города. Глазеть некогда. Огромный на три полосы аэропорт Фьюмичино с его бешеным трафиком. Повисели, дождались своей очереди, совершили посадку, освободили полосу для следующего борта. После всех процедур стоянка. Дмитрий вышел на трап подышать теплым и терпким, словно вино, густым воздухом итальянской ночи. Он прилетал сюда не раз, смотрел в это небо, на всю в отметинах от тысяч шасси взлетно-посадочную полосу, на сплетенные созвездием Кассиопеи терминалы, но никогда еще ему не доводилось побывать в Италии. Как и в Швейцарии, Греции, Португалии, Германии и других западноевропейских странах. Туда обычно выпадают рейсы с разворотом, короткая стоянка и «нах хаузе». А нечего по заграницам прохлаждаться, для этого начальство имеется.
Вот и в этот раз потоптались по бетону Италии, загрузились и назад. Рассвет застали где-то над Венгрией: яркий, стремительный и торжественный в своем нарядном убранстве. Летели на северо-восток, навстречу солнцу, и от его слепящих в правое окно лучей спать хотелось еще больше. Дмитрий ловил себя на мысли, что временами выпадает из реальности: он против воли проваливался в короткие сны. Валера тоже смотрел осоловелым взглядом, вот-вот уснет. Обоим сразу спать нельзя, поэтому Огарев предложил второму пилоту поспать, а сам бодрился. Для подстраховки предупредил старшую бортпроводницу, чтобы наведывалась в кабину каждые пятнадцать минут.
Подходили к Москве. Обещанный при вылете CAVOK, иначе говоря, хорошая по авиационным параметрам погода, ближе к Домодедову уверенно сменился на грозовой фронт.
Дмитрий был готов в любой момент взять курс на Нижний Новгород, который значился запасным. На приборах сплошная краснота, и становилось ясно, что нужно уходить, но диспетчер почему-то о грозе упорно молчал. Тут и когда желтая зона не сунешься, а чтобы зайти в красную, нужно быть камикадзе. И не сказать ему ничего, потому что в эфире птичий рынок. Если в какой-нибудь Хургаде или в Чите в час на посадку заходят от силы два борта, то в небе над Москвой постоянно такая суматоха, что иной раз диспетчеру не доложиться из-за непрерывной говорильни в эфире, приходится ждать паузы, чтобы вклиниться между переговорами других экипажей. Самостоятельно изменить курс нельзя, приходится лететь, куда направили. После катастрофы в Стокгольме, которая произошла по вине диспетчера, авиационные правила изменились. Теперь, если решение командира расходится с решением диспетчера, последнее слово остается за командиром. Но Москва – это Москва. Если КВС самостоятельно сменит курс, то на земле его гарантированно ждут разбирательства. Если долетит. Потому что бортов в небе много, и, меняя курс без согласования с диспетчером, экипаж сильно рискует столкнуться с другим самолетом.
На дисплее образовался просвет, совсем маленький, правее курса. Огарев велел второму, ведшему связь:
– Скажи диспетчеру, чтобы разрешил курс сто двадцать для обхода.
Валера кивнул, понял, мол, и когда появилась в эфире пауза, промолчал.
– Да твою ж дивизию! – в сердцах ругнулся командир. Свободный эфир в Домодедово ненадолго, когда теперь еще освободится?
 
И тут диспетчер под руку говорит:
– Ангара двести пятьдесят семь, берите курс сто двадцать.
Ну, хвала небесам! Взяли. Проскользнули. Самолет мотнуло, но экипажу было не до этого, пройти бы. Град лупит по обшивке, к счастью, не сильно.
Вынырнули из-под облаков, на полосе красота: грозы как и не бывало, разве что дождик моросит. Сели нормально, даже мягко. Пассажиры немного поволновались, это Дмитрий понял по встревоженным лицам, когда вместе с проводниками стоял на выходе.
Благодарили за полет и посадку, что Огареву было приятно.
При осмотре выяснилось, что самолет немного побило, кое-где облезла краска. В самолет коллег попала молния. Это уже инцидент с неминуемыми объяснительными.
Домой лететь через три с половиной часа. Гостиница на такое короткое время не положена, летному экипажу предстояло ожидать в аэропорту. Не самое приятное занятие, особенно после ночного рейса. Домодедовское табло извещало о том, что заканчивается регистрация на Петербург. Дмитрий позвонил в службу планирования и оперативно поменял билеты. Спустя сорок минут они со вторым пилотом уже были на борту. Знакомый бортпроводник посадил их в салон бизнес-класса. В туалете Огарев сменил потную форменную рубашку на футболку, расположился в широком кресле, закрыл глаза. И увидел короткий тревожный сон про то, как ветер швыряет их самолет, управление теряется, и он не может ничего сделать. Дмитрий резко проснулся. Он вспомнил свою сегодняшнюю посадку в Домодедове. Болтанка, вокруг сверкает, и узкое окошко для захода. Были мгновения, когда Дмитрий думал, что не посадит самолет. Этот полет мог стать для него последним. А он так и не сказал Агате главного.
* * *
Горная дорога резким зигзагом уходит вниз, спускаясь к красным черепицам домов, сосредоточенных вокруг Которского залива. Внизу черной бездной провалился город Котор: там уже темно и, как всегда, пасмурно. Инна стоит на самой высокой точке горного хребта – облака и те оказались ниже. Небо дышит цветными полосками заката: желтыми, оранжевыми, розовыми… Нереальная красота! А воздух! Чистейший горный воздух, плотный от влажности зацепившихся за вершины облаков. Вот-вот хлынет и зашумит дождь – быстрый и обильный, загонит ее в тоннель со свирепыми летучими мышами. Еще несколько минут чарующего заката и тишины.
– Предъявляем проездные документы! – прозвучал чей-то скрипучий голос.
Инна вернулась в реальность. За окном по-прежнему хмурилась петербуржская осень: зябкая, мрачная и слякотная. До выхода еще две остановки.
– Заранее надо готовиться, – ворча, по вагону шагал контролер. Он старательно напускал суровость на свое и без того неласковое лицо. Чтобы уважали!
Некоторые пассажиры на всякий случай ринулись к выходу.
– Предъявляем билеты! – нагнал их контролер. Люди лениво, с явным недовольством стали извлекать из сумок и карманов проездные документы. Никому не хотелось лишних контактов и задержек.
Разобравшись с выходящими, контролер направился в середину трамвая.
Инна достала из сумочки карточку и приложила к валидатору контролера.
– Проездные документы, пожалуйста, – шел он дальше по вагону, как утюг сквозь масло. Пассажиры, поддаваясь впечатанному на подкорку инстинкту, расступались по сторонам.
– У вас, гражданин, что? Не успели оплатить? – обрадовался контролер. Кажется, он поймал зайца.
Мужчина лет тридцати с мешками под усталыми, нерадостными глазами невозмутимо, будто перед кассой, протягивал деньги. Равнодушная толпа вмиг оживилась и разом повернулась в сторону бедолаги. Публика с любопытством приготовилась наблюдать спектакль.
– Надо было вовремя оплачивать! Теперь придется заплатить штраф. Документы, пожалуйста!
– У меня с собой нет, – признался мужчина. На его сонном лице не было ни капли тревоги. Он еще не понял, во что влип.
– Ясно. Петрович! Вызывай наряд! – то ли к водителю, то ли к напарнику обратился контролер. – В полиции будете объяснять!