Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 2

(7) Сперва сомневались, где надлежит хоронить усопшего, ибо Карл при жизни не оставил об этом никаких распоряжений. Но затем все согласились, что не найти для гробницы места достойнее, чем та базилика, которую сам он когда-то воздвиг Христу и в честь святой Матери.
Тело его было омыто и убрано, внесено в церковь и погребено в нише в сидячем положении, с золотой короной на голове, со скипетром в руках, на которые были надеты рыцарские перчатки.
  
Поверх гробницы позже была воздвигнута позолоченная арка с портретом и надписью, которая гласила: «Под этим камнем покоится тело Карла, великого и правоверного императора, который заметно расширил королевство франков и счастливо правил им сорок семь лет».
Похороны совершались при великом плаче народа, причем особенно сильно императора оплакивали женщины, и те, которые побывали в его постели, и те, которым хотелось в ней побывать, – так потом сострил Хуго и заплакал.
Ингвар не плакал. Вернее сказать, он не плакал, когда находился в гуще народа и среди друзей. Но когда добрался до своей комнатушки и остался наедине, заплакал и зарыдал, горько и безутешно, как никогда не плакал до этого.
Книга восьмая
1 (1) О Людовике, впоследствии прозванном Благочестивом, написано, пожалуй, не меньше, чем о его отце императоре Карле. И если нашего глубокоуважаемого читателя заинтересует этот правитель, он легко и без нашей помощи сможет самостоятельно ознакомиться с этой исторической фигурой. Нас же сей Людовик интересует лишь постольку, поскольку в его правление совершалось взросление и становление героя нашего повествования, Ингвара, сына Ингмара. Правду сказать, сам по себе Людовик не представляет для нас особого интереса.
Разве что несколькими беглыми штрихами набросаем эскиз к портрету этого человека, дабы подчеркнуть разительное несходство нового волею Судьбы императора с его великим предшественником.
(2) Мы уже говорили о том, что год назад Ингвару с трудом удалось разглядеть Людовика в толпе его свиты (7.2.2). В отличие от Карла, который всегда и везде приковывал к себе внимание, Людовик был всегда незаметен, даже когда сидел на троне, потому что намного его притягательнее были люди, его окружавшие.
(3) Карл даже в старости выглядел как истинный vir, со всех сторон virilis, fortis, то есть как подобает выглядеть мужчине и мужу. – Людовик не унаследовал его внешней мужественности; он, как свидетельствуют знающие люди, был очень похож на свою мать, Хильдегарду, и если бы не усики и весьма короткая для франка бородка, его легко можно было бы принять за женщину; казалось, он эту бородку себе нарочно приклеил.
(4) Мы не раз описывали, как оглушительно хохотал и как безудержно радовался жизни Карл Великий. – Людовик ни разу не возвысил свой голос, и, по словам Тегана, когда на больших праздниках для народного увеселения, глядя на представления актеров и мимов, ему приходилось смеяться, он делал это, что называется, из-под палки и ни разу не показал в смехе свои ослепительно белые зубы. Зато горестным чувствам он был склонен давать волю. Но если Карл горевал так же буйно и громко, как веселился, то Людовик плакал тихо и жалобно; даже когда плакал не от горя, а от умиления. Скучным он был человеком.
(5) Pius прозвали его потомки. Но это слово можно по-разному переводить: набожный, благочестивый, добродетельный, жертвенный, милостивый и так далее. Людовик всем этим определениям старался соответствовать и старался всегда, тогда как отец его, Карл, то и дело позволял себе быть и ненабожным, и немилостивым, и уж никак не благочестивым. Достаточно указать на то, как они оба постились. Карл постился радостно и легко нарушал пост, когда он его радости препятствовал. Людовик держал пост неукоснительно, непременно, ненарушимо, немилосердно ни к себе, ни к окружающим, которые во время этих долгих постов жили впроголодь. И по самым различным поводам имел обыкновение предписывать себе и своему окружению сверхурочные, трехдневные посты разной степени строгости.
(6) Хуго, как мы помним, однажды заметил, что Карл, как ребенок, играет в образование (6.7.4). – В отличие от отца, Людовик в образование не играл, а был воистину глубоко и широко по своему времени litteratus, doctus, eruditus, образованным человеком; его отец, играя, и к сыну приложил руку – Людовика с детства окружали лучшие учителя.
(7) Добавим к сказанному, что Людовик был человеком осторожным. Но его осторожность была, во-первых, чрезмерной, почти трусливой, во-вторых, недальновидной и, стало быть, в итоге опасной могла стать его осторожность. Карл эту диалектику в критические моменты понимал – Людовик даже не чувствовал.
Ну и довольно, пожалуй.
2 (1) В середине марта восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова новый император добрался из Тионвиля до Ахена и, как сообщают анналы, «наследовал отцу со всеобщего согласия и желания франков».
Но еще до прибытия в столицу Людовик приказал взять под стражу любовников своих сестер, чья легкомысленная жизнь уже давно его возмущала, а самих сестер разослал по монастырям в их владениях, полученных от отца. И прочее сборище женщин и их нахлебников он велел удалить из Ахена, за исключением лишь немногих особ, которых он счел пригодными для служения королю. Нищих и падких на деньги привратников выгнали из дворца, а фокусников и жонглеров отлучили от церкви как пособников дьявола. Для выполнения этого приказа были назначены четыре судьи с особыми полномочиями; они-то и занимались выселением, выдворением, заключением в монастырь или отлучением. Скажем попутно, что так частенько поступал Людовик – чужими руками наказывал.
(2) Своих незаконнорожденных мужских родственников – а их, как мы знаем, во дворце было немало – он на первых порах не отдалил от себя, а, напротив, к себе крепко и неотступно привязал. И в первую очередь пфальцграфа Валу. Он больше всего боялся, как бы Вала, внук прославленного Карла Мартелла и, стало быть, двоюродный дядя Людовика, занимавший первое место при императоре Карле, не замыслил чего-либо против него. Но тот не только смиренно вверил себя воле Людовика, но и подчинил новому императору первых людей государства. Франкская знать радостными толпами поспешила к Людовику, когда он достиг ворот Ахена.
Трех своих юных единокровных братьев – Дрого, Хуго и Тьери-Теодориха Людовик сделал своими сотрапезниками и предписал, чтобы они воспитывались при нем во дворце и никуда оттуда не отлучались.
Нитхарда, сына Берты и, стало быть, незаконного племянника, Людовик также оставил при дворе.
(3) Первым делом, прибыв во дворец, Людовик велел показать ему отцовские сокровища в золоте, серебре, драгоценных камнях и всякой утвари. Своим единокровным родственникам он не дал ничего, своим сестрам передал их законную долю, а самую большую часть сокровищ частично отправил в Рим, частью распределил между священниками и бедными, странниками, вдовами и сиротами. Себе он ничего не оставил, кроме треугольного серебряного стола, на котором была прорисована карта мира; как объясняет Теган, Людовик удержал столик в память об отце, однако возместил его другими ценностями, которые отдал во спасение души усопшего.
(4) Многочисленных советников Карла Людовик стал удалять от двора, но делал это осторожно и постепенно, не скопом, а по одному, с интервалами, и не сразу, а через несколько месяцев, через год, через два года, заменяя их близкими себе людьми.
Сразу при дворе утвердились лишь немногие. Они приехали вместе с Людовиком и еще до этого были его ближайшими советниками. То были бенедиктинский монах Бенедикт Анианский; Хильдвин, аббат Сен-Дени; Эббон, который когда-то воспитывался вместе с Людовиком, а через год стал архиепископом Реймса; прелат Элизахар, который в Аквитании уже шесть лет был канцлером. Всё это, как мы видим, были люди церковные.
  
При этом Вала остался пфальцграфом, Хильдебальд – дворцовым капелланом, Бурхард – коннетаблем, Эберхард – сенешалем. Их сменили другие люди лишь через год. Почти сразу покинул дворец разве что Теодульф: его Людовик отправил в Орлеан, епископом которого он вообще-то был уже почти тридцать лет. И брату Валы, Адельхарду, когда тот привез из Милана своего воспитанника, короля Италии Бернарда, дабы Бернард присягнул новоявленному императору, – почтенному Адельхарду неожиданно для него было велено приступить к основанию на реке Везер нового монастыря. Он получил название Новый Кореей, потому что в нынешней Пикардии был еще один Кореей или Корби, основанный почти два столетия назад королевой Батильдой. Туда, на Везер, и отправился двоюродный дядя Людовика.