Маршрут: Ноль (СИ)

Я открыл дверь и вышел. Воздух был густым, им приходилось давиться. Каждое движение давалось с трудом, но ноги сами понесли меня к «Волге».
Внутри — труп.
Я застыл, вцепившись в дверцу. На водительском сиденье сидел я сам. Волосы короче, куртка из девяностых, джинсы «Монтана», на ногах — кеды, помнящие школьный двор. Лицо поблёкшее, но своё. Щёки ввалились, глаза закрыты. Руки на руле, на котором засохли чёрные корки крови.
  
Я шагнул ближе. Труп наклонился вперёд, будто собирался тронуться. Нос уткнулся в треснувшее стекло, на губах застыла тонкая полоска улыбки — слишком усталая для живого.
Я поднял руку, хотел дотронуться до плеча. Внутри всё сопротивлялось, но я должен был. Должен был убедиться.
Секунда — и я отдёрнул пальцы. Холод пробежал по коже, хотя я ещё не коснулся. Я понял: стоит дотронуться — и круг замкнётся.
Позади послышались шаги. Ольга вышла из машины и остановилась рядом. Она смотрела на труп спокойно, как на неизбежность.
— Это конец? — спросил я. Голос дрогнул, словно сорвался с эха.
— Это начало, — ответила она тихо.
— Я мёртв?
Она ничего не сказала. Только протянула руку к разбитой «Волге», и её пальцы прошли сквозь металл, будто сквозь дым.
Я смотрел на неё, пытаясь найти хоть каплю объяснения. Но вместо этого её лицо начало таять. Черты поплыли, словно дождём смыло краску. Волосы разметались и растворились в воздухе, кожа стала прозрачной, как плёнка.
— Подожди! — крикнул я. — Ты обещала довести!
Она улыбнулась. Её губы уже были призрачными, и голос прозвучал так, будто шёл одновременно издалека и изнутри меня:
— Я довела. Дальше — сам.
И она исчезла. Сначала волосы, затем руки, затем глаза, а последним — голос, шепнувший:
— Проснись.
Туман сомкнулся. Осталась только «Волга». И я — стоящий напротив себя самого.
Я стоял перед машиной, будто перед зеркалом, в котором отражение слишком устарело, чтобы быть твоим. Внутри «Волги» сидел я — тот, кем я когда-то был или кем должен был стать. Его руки прилипли к рулю, кровь на них превратилась в сухую корку, чьи трещины напоминали карту дорог, ведущих в никуда.
Я тянул руку к телу, но пальцы предательски дрожали. Внутри что-то рвалось наружу, сопротивлялось. Казалось, невидимая сила шепчет: не прикасайся. Но магнитом тянуло сильнее. Словно всё вокруг существовало лишь ради этого момента: я и он, два Марка, разделённые временем и смертью.
Я почти коснулся. Между нами оставалась тонкая плёнка воздуха — и вдруг мир содрогнулся.
Туман вспыхнул ослепительным белым светом, как вспышка старой фотокамеры. Воздух над дорогой задрожал, словно огромный экран. В ушах — звон, похожий на треск порванной магнитофонной ленты. Камера, которую я держал в руке, ожила сама собой. Красный индикатор замигал, и объектив медленно повернулся на меня.
На дисплее я увидел себя — не того, что в «Волге», а другого. Сидящего за столом, постаревшего, с проседью в волосах. Он что-то говорил, но звука не было. Только губы шевелились, складываясь в слова: «Не делай этого».
Я отпрянул, сердце гулко ударило в рёбра, и в тот же миг раздался глухой хлопок. Дверца «Волги» распахнулась сама собой. Труп — мой двойник — пошевелился. Голова медленно поднялась, глаза открылись. Зрачки были чёрными, как провал в шахту. Он посмотрел прямо на меня.
— Поздно, — сказал он моим голосом. Только искажённым, будто прорывающимся сквозь треснувший динамик.
Я отступил. Камера выскользнула из рук и упала в пыль, но её красный глазок продолжал гореть. Из динамика послышался шум, и в его хаосе проступили слова: «Круг… петля… проснись…»
Я хотел закричать, но горло сдавило невидимой петлёй.
Двойник поднялся из «Волги», встал рядом с машиной. Его движения были рваными, будто он преодолевал невидимое сопротивление. По щекам тянулись дорожки засохшей крови. Он шагнул ко мне.
— Ты не понимаешь? — продолжил он. — Всё уже случилось. Ты лишь догоняешь свою же тень.
— Замолчи, — прошептал я, пятясь. — Ты… ты не я.
— Именно я. Тот, кто остался. Тот, кто смирился. — Он протянул руку, и я заметил на запястье выцветшую татуировку с координатами — точь-в-точь как у меня.
Мир вокруг начал выцветать. Дорога стала чёрно-белой, небо превратилось в серую, мутную плёнку. Деревья за обочиной распались на штрихи, будто их набросали углём. Даже мои собственные руки потеряли цвет.
Я вцепился взглядом в «Волгу». Она одна оставалась реальной. Её краска была мёртво-серебристой, но хотя бы сохраняла глубину. Внутри — пусто. Труп исчез. Теперь я был один, и в то же время — не один.
Шаг за шагом я подошёл ближе и заглянул в салон. На пассажирском сиденье лежал красный зонт. Мокрый. Капли воды стекали по ткани и исчезали, не оставляя следов. Но дождя не было и в помине.
Я взял зонт в руки. Он был тяжёлым, будто в нём заключили всю влагу этого проклятого тумана. Я развернул его — и в этот миг мир качнулся. Дорога пошла волнами, небо пронзили трещины. Я услышал смех Ани. Тонкий, детский, но такой явственный, что я невольно обернулся.
На обочине мелькнула её фигурка с зонтом. Но в следующее мгновение это была уже Ольга. Потом — мама. Потом снова я сам.
Голоса налетели со всех сторон:
— «Ты должен выбрать…»
— «Не подходи…»
— «Сынок…»
— «Проснись…»
Я зажал уши ладонями, но они звучали прямо в черепе, разрывая его изнутри. И тогда до меня дошло: это не голоса. Это я сам, разбросанный во времени, как осколки разбитого зеркала.
Я уронил зонт. Он коснулся асфальта — и растворился, словно его и не было.
В салоне «Волги» блеснул металл. Я нагнулся. На сиденье лежали часы. Те самые, что подарил Странник. Стрелки неистово вращались назад, упрямо возвращаясь к одной точке — к девяти тридцати. К моменту аварии.
Я поднял их. Холод металла обжёг ладонь. И тут же услышал голос, похожий на свой, но с прокуренной хрипотцой, будто доносящийся из старого диктофона:
— «Ты ещё можешь разорвать круг. Но цена — ты сам.»
Я сжал кулак. Мир вокруг трещал и сыпался, как старый кинематографический экран, который вот-вот погаснет.
И я понял: финал близко.
Туман гудел низко и навязчиво, как перегруженный трансформатор. В этом гуле угадывались слова, но я различал лишь обрывки: «круг… петля… девяносто третий…». «Волга» стояла, развернувшись открытой пастью к дороге; в паутине трещин на лобовом стекле поблёскивал идеальный кружок — ноль, оставшийся от удара, словно клеймо.
Я снова заглянул внутрь. На коврике — стеклянная крошка, похожая на лёд. На пассажирском сиденье — часы Странника, стрелки по-прежнему шли назад, против времени. На руле — отпечатки ладоней. Моих. И я уже не понимал, уговаривал я себя не касаться или, наоборот, торопил этот момент; чувство было такое, будто всё это уже давно отснято, а я лишь договариваю забытую на площадке реплику.
— Ладно, — выдохнул я. — Без касаний.
Я обошёл «Волгу» и остановился у задней двери. На стекле изнутри отпечаталась детская ладонь, свежая, с влажными разводами. Я провёл пальцем — след тут же поплыл, как акварель по мокрой бумаге, и сложился в круг. Второй, третий. Кружки поплыли вверх, растворяясь в тумане.
— Аня, — вырвалось у меня само собой. — Если это ты…
Ответом был лишь тихий, понимающий смешок. И пустота.
Камера у моих ног снова ожила — без малейшей моей команды. Объектив повернулся к «Волге», зум вгрызся в салон. На экране проступила надпись, словно кто-то выводил ногтем по изнанке стекла: НЕ ПОДХОДИ. Буквы затряслись, поплыли — и на их месте вспыхнул знакомый титр: ПРОСНИСЬ.
— Попозже, — машинально бросил я, и только потом осознал, что повторяюсь.
  
Я поднял часы. Холод металла пронзил ладонь ледяным ожогом. Стрелки дёрнулись, на миг застыли на 9:30, потом рванули назад, и по циферблату пробежали невозможные деления: 12:93 — как шрам, как неправильная дата на могильной плите. В висках кольнуло. Из темноты, будто с другой стороны бытия, донёсся сиплый — мой же — шёпот: «Цена — ты сам».