Кальдорас (ЛП)

Эйвен не позволял своим мыслям блуждать по таким дорогам, его воспоминания о первых днях его первого изгнания были надежно заперты, чтобы никогда не открыться. По крайней мере, пока он был в сознании. В последнее время он обнаружил, что некоторые события из его прошлого все сильнее и сильнее проникают в его мысли во время сна, а повторяющиеся сны вызывают у него беспокойные ночи и внезапные пробуждения. Он никогда не помнил своих снов после того, как резко просыпался, только их обрывки, хотя единственное, что он помнил точно… лицо Александры. Нет… лицо Эйлии, частично скрытое изящной маской Мирокса, которую она надевала на маскарад в конце лета, с тонкой струйкой красной крови, стекающей из маленького пореза на щеке. Кровь, которая в точности показала ему, кем она была в юности. Кем она была.
  
Эти сны бесконечно расстраивали Эйвена, и не только потому, что повторяющийся образ человека, который победил его, вызывал у него желание совершить невыразимые акты насилия, но и одновременно заставлял его вспоминать другие чувства, которые он когда-то испытывал к ней, чувства, которые было нелегко забыть, даже после стольких лет вынужденной разлуки. Смириться с ее предательством. Возможно, он не помнил ее должным образом до тех пор, пока не убил Тиа Ауранс, которая манипулировала его воспоминаниями, но это только усугубило ситуацию, когда воспоминания вернулись после смерти Айз Даэги в Грейвеле. Ненависть Эйвена к Александре — к Эйлии — была ослепляющей, но такой же была и его…
«Нет, прекрати», рявкнул он на себя, отказываясь доводить ход своих мыслей до конца. Вместо этого, продолжая неспешно прогуливаться вдоль живописной реки, он попытался вспомнить еще какие-нибудь детали из своих повторяющихся снов. Единственное, что дошло до него, был тихий голос, шелковистый и зловещий, но он понятия не имел, что тот говорил. Эйвен знал только, что чем чаще ему снились сны, тем сильнее он чувствовал беспокойство, что заставляло его задуматься, а не были ли это вовсе не сны, а, возможно, воспоминания. И если так, то он не мог избавиться от ощущения, что чего-то не хватает, чего-то жизненно важного, о чем он забывает, чего-то… испорченного.
Или более запятнанного, чем реальная история, которую он вспоминал в часы бодрствования. События, последовавшие за его неожиданной встречей с Эйлией тысячелетия назад, прочно запечатлелись в его памяти, начиная с убийства людей и заканчивая неудачными попытками убить отца и брата, чтобы захватить трон. Эйвен никогда не забудет ни тот день, ни последующие. Поэтому он был озадачен тем, почему его сны происходили не совсем так, как он помнил. В его реальных воспоминаниях определенно не было зловещего голоса, и, учитывая, что он почти идеально помнил имена, лица и голоса, тот, что шелестел в темноте его подсознания, был, мягко говоря, сбивчив.
Эйвена мало интересовали тайны, но еще меньше его волновало все, что нарушало его сон, поэтому он был полон решимости не обращать внимания на сны. Насколько он знал, Нийкс подшучивал над ним, используя их ментальную связь, чтобы проникнуть в его спящий разум. Он не мог не признать, что предатель хотел сделать его сознательное и бессознательное существование невыносимым, особенно учитывая, как часто он заставлял Эйвена задуматься о том, чтобы рискнуть связью «ты умрешь, и я умру» между ними, только чтобы он мог обрести немного проклятого звездами покоя. Эйвен уже однажды убил Нийкса… ему не терпелось сделать это снова.
По крайней мере, так он пытался убедить себя.
Он отказывался зацикливаться на воспоминаниях о лучшем друге, который у него когда-то был, о том, как близки они были и как сильно заботились друг о друге. Они росли вместе, бок о бок тренировались как воины Зелторы, несли бремя семейных ожиданий, смеялись и плакали в годы триумфов и неудач, делили друг с другом каждое мгновение, хорошее и плохое. Нийкс был близок Эйвену как брат… иногда ближе, чем ее родной брат по крови, Рока.
Горечь захлестнула Эйвена, когда он вспомнил, как в последний раз видел Рока после битвы на землях Акарнаи, но вместе с этим нахлынули и другие эмоции, которые он не хотел рассматривать слишком внимательно.
Или вообще не хотел.
И, к счастью, ему не пришлось этого делать. Потому что, когда он сошел с речной тропинки и направился в заснеженный переулок, ведущий на окраину города, внезапная боль пронзила его туловище, настолько сильная, что он ахнул и согнулся в пояснице.
Эйвен схватился руками за живот, прежде чем отодвинуть в сторону черный материал своего плаща, убирая столь же темную одежду, которую носил под ним, и не обнаружил ничего, кроме безупречной золотистой кожи. Что бы ни беспокоило его, что бы ни вызывало боль, пронзающую его живот… рана была не его.
Это была рана Нийкса.
Автоматическим побуждением Эйвена было прорычать имя предателя через их связь, ища причину охватившей его агонии, но из-за постоянного приказа между ними, запрещавшего ему вступать в какую-либо связь, он не мог мысленно окликнуть его, пока Нийкс не сделает это первым.
Но Нийкс не произнес ни слова через их связь.
Не было ничего… ни требования узнать, где Эйвен и почему он так долго, ни приказа поторопиться, ни объяснения боли, которая только усиливалась с каждой секундой. Вместо этого воцарилась звенящая тишина, которая продолжалась достаточно долго, чтобы Эйвен почувствовал то, чего не испытывал уже очень давно:
Беспокойство.
Он ускорил шаг, безуспешно пытаясь мысленно воззвать к Нийксу, его собственная воля боролась с приказом. Впервые с тех пор, как они покинули его нарисованную тюрьму, он пожалел, что отправил Нийксу картинки пыток Александры.
Эйвен редко испытывал сожаление. Это было для него в новинку, и чувство ему явно не нравилось.
Когда он свернул в другой переулок, жжение в животе усилилось, и незнакомое ощущение, которое он мог принять только за панику, начало охватывать его. Он окинул взглядом то, что осталось от зданий с белыми крышами, ведущих к окраине города, а затем за ними — к зазубренным, покрытым снегом горам, окружающим Ластрос. Храм братства Синн был высечен в основании этих скалистых утесов, и Эйвен все еще был слишком далеко от того, что там происходило. От того, что происходило с Нийксом.
Без предупреждения острейшая боль пронзила живот Эйвена, и наконец-то… он услышал Нийкса через их связь. Его мысленный голос был слабым, едва слышным и состоял всего из трех слов:
Эйвен… Пожалуйста… Поторопись…
За этим приказом не стояло никакой силы, в нем не было ничего такого, что заставило бы Эйвена подчиниться. Но, не задумываясь обо всех причинах своих поступков, Эйвен начал бежать, затем ускорился, затем втопил, его ботинки поднимали снежные хлопья, когда он с невероятной скоростью двигался по отдаленным улицам Ластроса.
«Не смей умирать», — выплюнул Эйвен в ответ Нийксу, стиснув зубы от пронзительной боли, которая только усиливалась из-за его скорости. «Мы оба знаем, что я один достоин чести убить тебя — снова — так что даже не думай отказать мне в этом».
Нийкс не ответил, даже не для того, чтобы язвительно напомнить Эйвену о том, что тот и так знал… что их жизни связаны, и если он в конце концов погибнет, то погибнет и Эйвен.
Но, несмотря на то, что Эйвен пытался убедить себя, что только инстинкт самосохранения заставил его со всех ног броситься к храму, тихий голос, давно спрятанный в его подсознании, шептал, что, возможно, только возможно…
Это было не совсем правдой.
  
Когда Эйвен проскользнул через украшенный белыми колоннами вход в храм Братства, он ошеломленно остановился, увидев открывшееся перед ним зрелище.
Перед ним разверзлась кровавая бойня.
Сам храм напомнил ему Обскурию — величественный собор Ходящих по Теням в Грейвеле, — но вместо мрачных, жутковатых оттенков святилище братства Синн отличалось перламутровым мрамором и кристаллической архитектурой, излюбленной расой ластростос. Наружные двери, через которые только что пробежал Эйвен, вели прямо в большой зал со сводчатыми потолками и мраморными колоннами, а также арочными окнами, вырубленными в горной стене, откуда открывался вид на город, из которого только что бежал Эйвен. В дальнем конце зала располагались ступени, ведущие к возвышению, которое должно было быть чистым, девственно белым, но сейчас было…