История Майты
Марио Варгас Льоса
История Майты
Mario Vargas Llosa
HISTORIA DE MAYTA
Печатается с разрешения MISTI COPYRIGHT S.L и AGENCIA LITERARIA CARMEN BALCELLS, S.A.
© Mario Vargas Llosa HISTORIA DE MAYTA, 1984
© Перевод. А. Богдановский, 2025
© Издание на русском языке AST Publishers, 2026
Пролог
Этот роман обязан своим появлением на свет краткой заметке, напечатанной в начале шестидесятых в газете «Монд» и рассказывавшей о том, как некий младший лейтенант, какой-то профсоюзный деятель и горсточка школяров устроили в перуанской сьерре мини-мятеж, который был почти сразу же подавлен. Спустя двадцать лет я воссоздал эту историю, подкрепил документами, украсил фантазиями, имея в виду показать две противоборствующие ипостаси литературы, которая то облекается в одежды исторической науки, то блистает чистым вымыслом.
Историю Майты нельзя понять в отрыве от времени и места действия, от тех лет, когда в Латинской Америке среди нетерпеливых идеалистов авантюрного склада (к их числу принадлежал и я) обрела непреложность религиозного догмата идея, будто свободу и справедливость можно завоевать только силой оружия. Эта иллюзия пролила реки крови, уничтожила множество благородных молодых людей, привела к власти свирепые военные диктатуры и в конечном счете лет на двадцать отсрочила демократизацию Испанской Америки. Однако роман рассматривает эти вопросы лишь под углом своей центральной темы – двойственной природы вымысла, который, внедряясь в политику, извращает ее суть и пропитывает насилием, тогда как образы, созданные им в литературе, напротив, волнуют и обогащают, помогая нам жить. Внешняя сторона дела всегда обманчива; я склоняюсь к мысли, что этот роман, хуже всех прочих понятый и неправильно истолкованный, – самый литературный из всего написанного мною, хотя его оголтелые хулители усмотрели в нем – о, эта вездесущая идеология! – лишь злобный политический выпад.
Я писал его в 1983–1984 годах в Лиме и в Лондоне, и когда закончил работу над ним, неожиданная встреча с живым воплощением Майты заставила меня переделать последнюю главу. Этот человек, все на свете повидавший и ничего не помнивший, в растерянности выслушал мой рассказ о своих славных деяниях.
I
Утренняя пробежка по набережной Барранко, когда ночная сырость еще пропитывает воздух и скользким блеском покрывает тротуары, – прекрасное начало дня. На дворе еще лето, но небо серо, потому что солнце не показывается над крышами квартала раньше десяти и туманная дымка размывает очертания предметов, растушевывает контуры чаек и пеликана, пересекающего в полете скалистую кромку берега. Море – темно-зеленое, свинцово-дымчатое, покрытое клочьями пены – размеренными волнами накатывает на берег. Порой, подскакивая на волнах, покажется рыбачья шаланда, порой дунет ветер, разгонит тучи, и тогда вдалеке откроются Ла-Пунта и землистые острова Сан-Лоренсо и Фронтон. Пейзаж красив – если смотреть на природу и птиц. Потому что созданное человеком – уродливо.
Уродливы эти дома – подобия подобий, – которые страх душит решетками, оградами, сиренами и прожекторами. Теснится лес телеантенн. Уродливы горы мусора, которые громоздятся за поребриком Малекона и расползаются по всему берегу. Кто виноват, что в самой фешенебельной части города, на самом видном ее месте, возникают эти навозные кучи? Кто-кто? – Безответственность. Почему хозяева не запрещают прислуге вываливать отбросы чуть ли не под самым носом у них? Потому что знают: запретишь этим – придут другие, вываливать будет соседская прислуга, или садовники из парка Барранко, или даже водители мусоровозов, и на бегу я вижу, как они опорожняют мусорные баки здесь, вместо того чтобы везти их на муниципальную свалку. Потому приходится смиряться с ястребами, с тараканами, с крысами, со смрадом этих помоек, и я воочию вижу, как они возникают и растут, как роются в них бродячие собаки, как роятся над ними тучи мух. И за последние годы я уже привык видеть рядом с бродячими псами беспризорных детей, бездомных мужчин и женщин, которые увлеченно и деловито копошатся в этих отбросах в надежде чем-нибудь поживиться – что можно поесть, продать, надеть. Нищета, бывшая прежде исключительной принадлежностью трущоб, а потом распространившаяся и на центральную часть города, ныне захватила всю Лиму, включая даже фешенебельные богатые кварталы Мирафлореса, Барранко, Сан-Исидро. Живешь в Лиме – привыкай к ее нищете и грязи, а не то рехнешься либо покончишь с собой.
Однако я уверен, что Майта так никогда и не привык. Выходя после уроков из Салезианского колледжа, прежде чем сесть в автобус до Магдалены, где жили мы оба, он подбегал к дону Медардо, оборванному слепцу с расстроенной скрипкой, вечно стоявшему на посту у дверей церкви Пресвятой Девы Марии Заступницы, и отдавал ему хлеб и сыр, которыми святые отцы наделяли нас на последней перемене. А по понедельникам давал ему реал – наверное, из карманных денег, полученных в воскресенье. На беседе перед первым причастием он озадачил падре Луиса вопросом в упор: «Падре, почему на свете есть богатые и бедные? Разве не все мы Господни дети?»
Он постоянно твердил о бедняках, о слепцах, о паралитиках, о сиротах, о полоумных бродягах, а во время нашей последней встречи, когда мы – давно уже не одноклассники – пили кофе на площади Сан-Мартин, спросил меня: «Ты замечал, сколько в Лиме нищих? Тучи, толпы…» Еще до его знаменитой голодовки многие в классе думали, что он станет священником. В те времена нам казалось, что забота об отверженных – это дело людей, собирающихся принять постриг, а не революционеров. И о религии мы знали довольно много, о политике – мало, а о революции – абсолютно ничего. Майта был курчавым толстячком, с редкими зубами, с плоскими ступнями, которые при ходьбе выворачивал наружу наподобие стрелок, показывающих без десяти два. Носил короткие штаны, джемпер в зеленую крапинку и теплое кашне, которое не снимал даже в классе. Мы изводили его за то, что он постоянно заботился о неимущих, за то, что прислуживал на мессе, за то, что так усердно молился и крестился, за то, что так скверно играл в футбол и особенно – за то, что его звали Майтой. «А вы – соплежуи», – отвечал он. Он был из семьи очень скромного достатка, но все же не самым бедным в классе.
Наш Салезианский колледж напоминал казенную школу, потому что у нас, в отличие от колледжей Санта-Марии или Пресвятой Девы Заступницы, учились не белые, а дети из нижних слоев среднего класса – сыновья мелких служащих, чиновников, офицеров в невысоких чинах, разного рода специалистов, не сделавших карьеру, ремесленников-мастеров и даже квалифицированных рабочих. Чоло [1] среди нас было больше, чем белых, мулатов, самбо, китайцев, натурализовавшихся японцев, светлокожих метисов и многочисленных индейцев. Но, хотя медного оттенка кожа, высокие скулы, приплюснутый нос, курчавые волосы были у многих наших соучеников, только Майта, насколько я помню, носил индейское имя. При этом индейской крови в нем было не больше, чем в любом из нас, а черты зеленовато-бледного лица и крутые завитки волос свидетельствовали, что он – полукровка, то есть принадлежит к самому распространенному типу перуанца. Жил он за углом от церкви Магдалены, в неказистом облезлом домишке без сада, очень хорошо мне знакомом, потому что я целый месяц ходил туда ежедневно: мы читали вслух «Графа Монте-Кристо», подаренного мне на день рождения и приводившего нас обоих в восторг.
Его мать работала медицинской сестрой в клинике «Матернидад» и, кроме того, делала уколы на дому. Мы видели ее из окна автобуса, когда она открывала дверь сыну. Коренастая, седеющая, она целовала сына так торопливо, словно куда-то опаздывала. Отца Майты мы никогда не видели: я был уверен, что его вообще нет, но Майта клялся, что он – инженер (в те времена – профессия уважаемая) и вечно в командировках.