В лесах

– И Усту знаю и из Усты воду пивал, – отозвался Колышкин.
– Так вот что: меж Ветлуги и Усты золото объявилось, золотой песок, – полушепотом молвил Патап Максимыч.
Хоть и верил он Сергею Андреичу, хоть не боялся передать ему тайны, а все-таки слово про золото не по маслу с языка сошло. И когда он с тайной своей распростался, ровно куль у него с плеч скатился… Вздохнул даже – до того вдруг так облегчало.
А Колышкин так и помирает со смеху. Полные розовые щеки дородного пароходчика задрожали, как студень, грудь надрывалась от хохота, высокий круглый живот так и подпрыгивал. Сергей Андреич закашлялся даже.
– Ветлужское золото!.. Ха-ха-ха!.. Россыпи за Волгой!.. Ха-ха-ха!.. Не растут ли там яблоки на березе, груши на сосне?.. Реки молочные в кисельных берегах не текут ли?.. Ах ты, крестный, крестный, – уморил совсем!.. Ха-ха-ха!..
– Зачем гоготать? – молвил, нахмурясь, Чапурин. – Не выспросив дела путем, гогочешь, ровно гусь на проталине!.. Не след так, Сергей Андреич, не ладно… Ты наперед выспроси, узнай по порядку, вдосталь, да потом и гогочи… А то на-ка поди!.. Не пустые речи говорю – сам видел…
Видя досаду Чапурина, Колышкин сдержал свой смех.
– Нестаточное дело, Патап Максимыч, – молвил он. – Покажи мне пегого коня, чтоб одной масти был, тогда разве поверю, что на Ветлуге нашлось золото.
– А это что? – резко сказал Патап Максимыч, ставя перед Сергеем Андреичем пузырек.
Колышкин взял и только что успел приподнять, как смеющееся лицо его думой подернулось. Необычный вес изумил его. Попробовал песок на оселке, пуще задумался.
– Что? – спросил Патап Максимыч.
Колышкин ни слова в ответ.
Глаз не спускал с него Патап Максимыч. Вынул Колышкин из стола вески какие-то, свесил песок, потом на тех же весах свесил его в воде.
– Что? – спросил Патап Максимыч, вставая с дивана. Колышкин опять ни слова.
Видит Патап Максимыч – «крестник» взял какую-то кастрюльку, налил в нее чего-то, песку подсыпал, еще что-то поделал и, отдавая пузырек, сказал:
– Золото.
Просиял Патап Максимыч.
– Видишь! – сказал он. – А гогочешь!.. Теперь, барин, кому над кем смеяться-то?.. Ась?..
– Где ж его промывали? – спросил Колышкин. – Промыто хорошо.
– Как промывали? – молвил Патап Максимыч. – Никто не мыл… Из земли такое берут.
– Не может этого быть, – решительно сказал Сергей Андреич.
– Как не может быть? – возразил Патап Максимыч. – Я тебе говорю, что песок из земли накопан…
– Сам видел? – спросил, прищуриваясь, Колышкин.
– Хвастать не хочу – сам не видал, – отвечал Патап Максимыч.
– Значит, люди сказывали, что они такой песок прямо из земли берут? – прервал его Колышкин.
– Так говорили, – ответил Патап Максимыч.
– Так-таки и сказывали, что в этом самом виде песок из земли копан? – продолжал свои расспросы Колышкин. – Ни про какую промывку не было речи?
– Да, – подтвердил Патап Максимыч.
– Мошенники это тебе говорили – вот что!.. – с сердцем крикнул Сергей Андреич.
– Как мошенники? – вскочив с места, еще громче вскрикнул Патап Максимыч. – Разве стану я водиться с мошенниками?
– Не туда, крестный, гнешь… – молвил Колышкин. – Не кипятись, слушай, что скажу. Сдается мне, на плутов ты попал… Денег просили?
– Мое дело, – нехотя отозвался Патап Максимыч.
– Не таи, тебя ж от обмана хочу обречь, – говорил Колышкин. – Много ли дал?
– За пузырек-от? – после некоторого молчания спросил Патап Максимыч.
– Ну да.
– Сорок целковых дадено, – сквозь зубы процедил Чапурин.
– С барышом поздравляю! – весело усмехнувшись, молвил Колышкин. – Пять сереньких в карман попало!.. Э-эх, Патап Максимыч!.. Кто таковы знакомцы твои, не ведаю, а что плуты они, то знаю верно… И плуты они не простые, а большие, козырные… Маленький плут двухсот пятидесяти целковых зря не кинет.
– Какие двести пятьдесят целковых? – спросил Патап Максимыч.
– Да ведь в этой склянке без малого фунт чистого золота, – сказал Колышкин, – его фунт казенна цена триста целковых… Как же тебе за сорок-то продали?.. Смекаешь, каковы подкопы ведут под тебя?
  
– Невдомек! – почесывая затылок, молвил Патап Максимыч. – Эка в самом деле!.. Да нет, постой, погоди, зря с толку меня не сшибай… – спохватился он. – На Ветлуге говорили, что этот песок не справское золото; из него, дескать, надо еще через огонь топить настоящее-то золото… Такие люди в Москве, слышь, есть. А неумелыми руками зачнешь тот песок перекалывать, одна гарь останется… Я и гари той добыл, – прибавил Патап Максимыч, подавая Колышкину взятую у Силантья изгарь.
Икнулось ли на этот раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое ухо – про то не ведаем. А подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в воду упрятать – силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
Колышкин испробовал гарь и сказал:
– Не от того песку… Это от серного колчедана… Теперь ихнюю плутню насквозь вижу… Знаешь серный колчедан?..
– Не знаю, что за колчедан такой, не слыхивал… – отвечал Патап Максимыч.
– Дресву знаешь?
– Как дресвы не знать! – молвил Чапурин. – По нашим местам бабы дресвой полы моют.
– А как ее делают? – спрашивал Колышкин.
– Спорник с каменки [109] берут… потолкуют в ступе, вот тебе и дресва, – сказал Патап Максимыч.
– Ладно, а замечал ты когда, что в дресве-то ровно золотые искорки светятся? – продолжал спрашивать Колышкин.
– Как не замечать!.. «Мышиным золотом» те блестки зовут.
– Ну вот, это «мышиное золото» и есть колчедан, – сказал Колышкин. – Ветлужское золото тоже «мышиное»… Понял?..
– Чудно что-то заговорил ты, Сергей Андреич, – молвил Патап Максимыч. – «Мышиное золото» искорками живет, блесками такими, а это, гляди-ка, что… – прибавил он, указывая на пузырек.
– Не про это тебе говорю, это золото настоящее и брато не на Ветлуге, – сказал Колышкин. – Говорю тебе про серный колчедан, про тот, что у вас «мышиным золотом» зовется. Местами он гнездами в земле лежит и с виду как есть золотой песок. Только золота из него не добудешь, а коли хочешь купоросное масло делать, – иная статья – можно выгоду получить… Эта гарь от колчедана, а по-вашему, от «мышиного золота», а песок в склянке не здешний. То с приисков краденое настоящее промытое золото… Берегись, крестный, под твои кошели подкопы ведут…
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «Ну пущай Дюков, пущай Стуколов – кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, – раздумывал Патап Максимыч, – а отец-то Михаил?.. Нет, не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
– А богат человек, что песок тебе продавал? – спросил Колышкин.
– Мужик справный, – ответил Патап Максимыч.
– Как, однако?
– Денежный человек, – изба хорошая, кони, коровы, все в порядке… Баклушами кормится – баклушник.
– Не тысячник? – спросил Колышкин.
– Какое тысячник! – молвил Патап Максимыч. – Баклушами в тысячники не влезешь… Сот семь либо восемь – залежных, может быть, есть, больше навряд…
– Двести пятьдесят целковых ему деньги?
– Еще бы не деньги! Да Силантью целый год таких денег не выручить. За сорок то целковых он мне кланялся, кланялся.
– А давно ль ты его знаешь? – спросил Колышкин.
– Впервой видел, – отвечал Патап Максимыч. – Ночь у него ночевал, пообедал, вот и знакомства всего…
– А в дело тебя звали? На золото денег просили? – приставал Колышкин.
– Было, – нехотя молвил Патап Максимыч.
– Теперь мне все как на ладонке, – сказал Колышкин. – Подумай, Патап Максимыч, статочно ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить тебя хотят – вот что!.. Много ль просили? Сказывай, не таи…