/Soft/Total/ Антиутопия великого западного пути
Борьба за копирайт привела к тому, что скачивание или перепост любого чужого контента стали считаться преступлениями.
Кроме того, постоянно велся поиск новых угроз, от которых надо было защитить пользователей. Весьма успешным был эксперимент с продвижением так называемых «цифровых наркотиков». В их рекламу были вложены огромные деньги, но они с лихвой окупились. Когда цифровые наркотики распространились достаточно широко, была развернута кампания «Сеть без наркотиков». Ее целью было доказательство безусловного вреда этого вида музыки. Вскоре цифровые наркотики были запрещены, а их хранение приравнено к хранению обычных наркотиков…
13
Затяжной дождь монотонно барабанил по стеклу, укачивая и усыпляя. Они снова лежали рядом, выжатые и опустошенные. Маша что-то говорила, но слова не долетали, как будто их смысл не мог пробиться сквозь несколько сантиметров мутного воздуха. Она прижалась к плечу ПалСаныча, и он вдруг почувствовал бесконечную благодарность. Хотелось прикрыть и защитить от всего мира этого чужого в сущности человека, так остро и необратимо вошедшего в его жизнь.
— …вторая волна кризиса… — говорила Маша, — все долгосрочные проекты свернуты, общество уже не справляется в полной мере даже с самообеспечением. Мы живем за счет резервных фондов, а они не безграничны. Уже в следующем году ситуация станет критической. И потребует жестких решений.
— Все так плохо?
— Хуже, чем Вы можете представить. Семнадцать процентов трудоспособного населения уже проходит стационарное или амбулаторное лечение. Как правило, без особых успехов. Остальные на очереди. Почти каждый третий — на грани. Вы знаете, как это отражается на экономике?
— Нет, я же историк…
— ПалСаныч, поверьте, подробностей вам лучше не знать. Если коротко — речь идет не о временном снижении эффективности, но о масштабном свертывании. Со всеми вытекающими.
— Но ведь все эти риски были заложены в систему изначально. И ничего, жили. Живем же, уже сколько лет живем, и ничего. Маша, ты уверена, что производство… Что все действительно рушится?
ПалСаныч приподнялся, опершись на локоть. Никогда прежде он не видел Машу такой серьезной.
— Через три-четыре месяца начнутся перебои с продуктами. И не только. Будут волнения, и, возможно, придется применять насилие. Если только не найдут лекарство. А его, скорее всего, уже не найдут…
— Не знаю, Маша… Боюсь, ты права. Процесс уже необратим, точка невозврата была пройдена в начале двадцатых. Когда начались массовые процессы по авторским правам, еще можно было что-то сделать, можно было бороться за конфиденциальность информации. Но ты правильно заметила — все, кого могли услышать, боролись за свои деньги, боролись против неприкосновенности личных тайн. А потом было уже поздно. Потом все приложения перевели на облачные сервисы, и компьютеры превратились в простые терминалы, как будто время повернули вспять. Потом запретили шифрование и пароли, а хакерство приравняли к экстремизму. После этого уже ничего нельзя было сделать. Да и некому. Все уже были под плотным колпаком.
— ПалСаныч, мы не можем вернуться назад. И потом — все же было сделано правильно, иначе было нельзя. Иначе была бы анархия. Время было такое, Вы же помните.
— Я помню то время. Но я до сих пор не знаю, что же тогда происходило на самом деле. Я знаю, что пишут в учебниках, я и сам писал эти учебники. Но они лгут. Никто уже не знает, что было правдой, а что ложью, и был ли вообще оправдан проект софт-тотал.
Маша резко поднялась и села на край кровати, накинув на плечи одеяло. На лице ее было такое выражение, что ПалСаныч удивленно подумал — неужели поссоримся? Странно, а ведь мы еще ни разу не ссорились… Маша говорила все громче и быстрее:
— Другого выхода все равно не было. Общество задыхалось от насилия. Терроризм и преступность с одной стороны и огромный карательный аппарат с другой. Люди готовы были на все ради безопасности. И они получили ее. У нас нет терроризма, нет преступности, нет тюрем, нет даже уголовного Кодекса. Молодежь получила все блага, причем сразу, авансом. Живи и радуйся! Совершающие морально осуждаемые проступки опускаются по социальной лестнице, но моральные люди всегда остаются наверху…
— А на самом верху, в Администрации, работают исключительно ангелы, — закончил ПалСаныч, желая снять напряжение.
— Администрация — это совсем другое, — серьезно ответила Маша. — Она живет по своим законам. Там слишком высока цена решений. И все, кто принимает серьезные решения, должны быть четко управляемы. Поэтому на всех управленцев есть компромат, и чем выше должность, тем он серьезнее. Это не пиратские скачивания и порносерфинг, там все жестче. Администрация повязана кровью в самом буквальном смысле. Ты знаешь, что наш президент живет на антидепрессантах? Хотя он никто, его должность номинальная.
Маша дышала резко и отрывисто, ее щеки порозовели.
— И БорисНаумыч тоже повязан? Ты знаешь чем? — не сдержался ПалСаныч.
— Это не честно! — Маша закусила губу и отвернулась. — Я не ожидала от Вас…
— Маш, извини, — ПалСаныч неуклюже сел рядом.
Если сейчас она уйдет — то уйдет навсегда. И жизнь кончится. Она гордая — и, наверно, уже ушла бы, если бы нас связывал только секс. Но ей нужны ответы.
14
Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы»
…Инет стал неотъемлемой частью жизни; большую часть свободного времени люди проводили в виртуальном пространстве. Системы связи, телевидение и радио прекратили автономное существование, полностью поглощенные инетом; любой платеж можно было провести только через сеть, и никак иначе. В результате такого слияния все слои населения были буквально подсажены на инет.
С ростом социальной значимости сетей увеличивалось и число моральных правонарушений. Правонарушений зафиксированных и приобщенных к личным делам, но не наказанных, и до поры даже не рассмотренных. Дамоклов меч ненаказанных проступков висел над каждым, порождая чувство вины. Таким образом, основная цель проекта была достигнута…
15
Маша права, — думал ПалСаныч, — страх парализовал всех. Но ее убедили, что все устроено рационально — люди боятся делать то, что может причинить ущерб общественным интересам. Потому что аморальный проступок каждого задевает всех. Но так ли это? Чего, собственно, все боятся? Какую опасность несет, например, порно? Надо спросить у Маши, у нее допуск. Хотя… Допуск ведь нужен только для того, чтобы избежать ответственности. Постфактум. А для серфинга он не нужен, кликнуть по порнобаннеру можно и без всякого допуска. Особенно если терять уже нечего.
ПалСаныч перезагрузил меню; порнобаннер тут же выскочил и призывно замигал. Палец привычно потянулся к тревожной кнопке, но ПалСаныч удержал его. Выбрал баннер и кликнул «Активировать». На экране появилось окно с предупреждением об аморальности выбранного контента и приглашением подтвердить свой выбор. А Маша права, — подумал ПалСаныч, — случайно в эту зону никак не попадешь. Он глубоко вдохнул и нажал «Подтвердить». Экран разделился на несколько фреймов — один большой вверху и десяток маленьких, с полосой прокрутки, внизу. На верхнем экране появилась комната, мутная от пара. Изображение приблизилось и сфокусировалось, и ПалСаныч увидел пожилую женщину, лежащую в ванне. Ее глаза были прикрыты, мокрые черные волосы прилипли ко лбу жидкими прядями, некрасивое распаренное лицо усеяно крупными порами. Большая бесформенная грудь выступала из воды, складки живота, начинавшиеся прямо от груди, терялись в мыльном растворе. Руки женщины тоже были под водой, она что-то делала ими, сосредоточенно сопя. Мастурбирует, — догадался ПалСаныч. — И это все? Это и есть то порно, которым пугали меня всю жизнь? Он нервно засмеялся. — Это и есть та страшная угроза для общества, от которой нас защищали? Эта толстая уродина с отвислыми сиськами, удовлетворяющая себя в непрозрачной воде?