/Soft/Total/ Антиутопия великого западного пути
— Ну… — замялась Маша. — Я же пишу диссертацию по социальной истории. У меня допуск, вторая группа.
— А я профессор и заведую кафедрой социальной истории. Но у меня нет такого допуска.
— Я пишу диссертацию по истории, — повторила Маша. — И еще я резервистка. А мой папа работает в Комитете.
— Папа? В Комитете? Эпштейн?.. Маша, ты хочешь сказать, что БорисНаумыч — твой отец?
— Да.
Маша заговорила быстро и сбивчиво, как будто боясь, что ее сейчас оборвут. Ее слова почему-то казались ПалСанычу предсказуемыми, как сцена в дурной мелодраме. Как будто все это он уже знал заранее. Что маму Маша не помнит; ее госпитализировали вскоре после родов. Что кроме отца у нее никого не было; он вырастил и воспитал ее в одиночку. Что папа совсем не такой, как все думают. Что он добрый, очень любит ее и до сих пор называет ромашкой. Что они все еще понимают друг друга с полуслова…
— Маша! — перебил ПалСаныч. — Почему же ты не сказала мне раньше?
— А это бы что-то изменило? Вы отказались бы от меня?
БорисНаумыч Эпштейн. Еще один тяжелый камень на сердце. Но все правильно. Он не отказался бы ни от одного дня, ни от одной минуты. Эта белобрысая бестия — часть его судьбы; и даже если завтра они расстанутся — это уже ничего не изменит. Часть судьбы.
— Машка-ромашка… — подумал ПалСаныч, осторожно пробуя на вкус чужие слова. — Не слишком ли часто ты бываешь права?
8
Маша Эпштейн «Общество без насилия: проблемы и перспективы»
…Во времена, предшествующие мягкому тоталитаризму, постоянно изыскивались все новые методы управления массами. Наряду с привычными средствами стали широко применяться различные виды долгосрочной финансовой зависимости. Кредитование активно навязывалось всем слоям населения; жизнь в кредит фактически стала нормой. Но, как и во все времена, самым эффективным средством было насаждение и постоянное воспроизводство чувства вины. Все граждане должны были чувствовать себя виновными, живущими на свободе лишь по милости государства — которое в любой момент могло сменить милость на гнев. Для решения этой задачи издавались системы взаимно противоречивых законов; так что даже самый законопослушный гражданин не мог выполнить одни, не нарушив другие — и не становясь, таким образом, преступником в собственных глазах, равно как и в глазах государства. Недостатком этой системы была досадная необходимость соблюдения всех формальностей — хотя гражданин, совершенно очевидно, просто не мог не быть преступником, нарушение им законов все равно надо было доказывать, причем с соблюдением всех юридических тонкостей. Использование инета в этих целях должно было положить конец подобным неудобствам.
Таким образом, в начале двадцать первого века была окончательно сформулирована концепция развития инета. В ее основе лежали две главные задачи: первая — сделать всех пользователей виновными в обращениях к запрещенному контенту, и вторая — сделать легитимными сбор и хранение информации о виновности пользователей.
Проблема тотального слежения, решенная сначала технически, а затем экономически, потребовала и юридического решения…
9
БорисНаумыч Эпштейн. Председатель регионального отделения Комитета морального контроля. Это было совсем плохо. Комитетчики, аки бесы, появлялись, когда их поминали; и их появление не сулило ничего хорошего. Забыть бы о них, хотя бы на день.
Уходящее солнце освещало только треть комнаты; ПалСаныч и Маша лежали на полу, впитывая кожей последние теплые лучи. Тень уже подобралась вплотную и накрыла Машину ступню. Маша подтянула ногу и плавным движением перекатилась через ПалСаныча, слегка задев его прохладной грудью. Организм взвыл. Грудь-диверсантка тотчас была поймана, и началась веселая возня. Как дети, — подумал ПалСаныч. — Мы невинны, как дети…
Он не мог оторваться от Машиной груди, и Маша все сделала сама, оседлав его и припустив с места в аллюр. И только когда все было кончено, и Маша соскользнула влево, как подстреленный всадник, ПалСаныч смог наконец опустить руки, успевшие наизусть выучить ее упругое тело.
Говорить не хотелось и не хотелось ничего делать. Только лежать, лежать и лежать; лежать целую вечность, пока Маша не придумает какую-то новую провокацию. У нее это здорово получалось.
— У Вас была семья? — спросила Маша, положив голову на плечо ПалСанычу.
Это означало, что сейчас она не хочет секса; только немножко тепла.
— Была жена. Наташа. Госпитализировали четыре года назад. Она пыталась бежать по водосточной трубе, сорвалась и разбилась. Там невысоко, третий этаж. Просто неудачно упала. Умерла на месте. Так написали в протоколе.
— Жаль… — чуть слышно прошептала Маша. — Болезнь никого не щадит…
— Если бы никого, мы бы сейчас все там были, — возразил ПалСаныч. — Нет, тут другое. Возможно, все дело в каком-то дефекте психики. Возможно даже, это дефект воспитания, и если его найти, можно все изменить. Найти то общее, что объединяет всех заболевших…
— Искали, ПалСаныч, с самого начала искали. Нет ни одной зацепки, все распределения в пределах погрешности.
— А у тех, кто не заболел? У здоровых?
— А здоровых просто нет, мы все пограничники. Разве Вы считаете себя здоровым?
ПалСаныч вспомнил, как на прошлой неделе на полном серьезе собирался в центр поддержки, и приуныл.
— Не знаю, — честно ответил он. — Наверно, нет. И мысли последнее время лезут какие-то параноидальные. Все же знают, что их снимают, обычное дело. А я теперь все думаю — вдруг на кафедре кто нас увидит. Просто случайно кликнет по баннеру…
— ПалСаныч! Вы хоть раз случайно кликали по баннеру? Вы хоть раз смотрели порно после принятия Кодекса?
— Я нет, но другие…
— Другие точно такие же. Боятся все и боятся всего. Так что хотя бы этого Вы можете не бояться, — Маша улыбнулась, но как-то совсем не радостно. — К тому же нас никогда не выложат в инет. Из-за папы.
— Не поминай всуе, — оборвал ПалСаныч. — Только его здесь не хватало.
А ведь он почти забыл о Комитете. Почти. Сердце противно заныло. Вот сейчас. Они любят эти дешевые эффекты — появиться, когда о них заговорят. Вот сейчас.
И он появился. Дверь открылась — просто открылась, без щелчка, без клацанья кода, без сигнала подтверждения. БорисНаумыч прошел мимо них и встал у окна, заслонив солнце. Ежик седых волос на массивном затылке, мощные плечи и торс бывшего борца, уже заметно тронутые жиром.
— Одевайтесь! — брезгливо бросил БорисНаумыч, не глядя на них.
Они заметались по комнате, собирая разбросанную одежду. Все было сорвано в спешке, вывернуто и перекручено.
— ПалСаныч Кононов, — официальным голосом объявил БорисНаумыч, — Вы признаны человеком с моральными проблемами.
— Сексуальными? — уточнил ПалСаныч, пытаясь попасть ногой в брючину.
— Нет! — четко отрезал БорисНаумыч. — В январе восемнадцатого вы скачали два альбома Громова, помните?
— Да. Он же тогда объявил свои песни свободными от копирайта. Было разрешение, все их и скачивали.
— А в двадцать втором был принят закон, согласно которому федерация автоматически становилась соавтором любого интеллектуального продукта, созданного на ее территории. Теперь ни один автор не может отказаться от авторских прав, так как они уже не являются его личной собственностью. И все прежние отказы признаны юридически ничтожными.
Шорох одежд стих, и БорисНаумыч медленно повернулся к ним.
— Как Вам известно, все статьи морального Кодекса имеют обратную силу и не имеют срока давности. Посему Вы обвиняетесь в скачивании чужого контента, то есть в хищении федеральной собственности. Вы признаете свою вину? Или найти Вам что-нибудь поинтереснее?
— Признаю! — торопливо выдохнул ПалСаныч.
— Зачитать Вам Ваши права?
— Не стоит, я их знаю. Я же сам этому учу. Моральные проблемы — изоляция, испытательный срок двенадцать месяцев. Общественные работы, общественное жилье, поражение в правах на передвижение, уменьшение зарплаты, уменьшение ежедневной дозы дофамина.