/Soft/Total/ Антиутопия великого западного пути

Нами был проведен комплексный анализ сексуальных предпочтений объекта (см. таблицу 1 в Приложении). Из десяти отобранных претендентов он представляется нам самым перспективным для дальнейшей разработки (одинок, подошел вплотную к возрасту моногамии). Агент, подходящий под его шаблон, подготовлен.
Рекомендуем: незамедлительно начать работу с объектом.
  37  
   
Воздух был холоден и свеж; дыхание обжигало гортань и отзывалось в груди невнятной тупой болью. Старею, — с горечью подумал ПалСаныч. — Вот уже и дыхалка ни к черту. Хотя, конечно, дело совсем не в ней. Просто, старея, мы становимся все более чужими этому вечно обновляющемуся миру. Его игра продолжается, не прерываясь ни на миг — но мы в ней все более зрители и все менее участники. Истончаются связи причастности, и мир необратимо ускользает от нас. Сегодня Маша — его кровь и плоть; она здесь своя. Она свежа, как эта ранняя весна, как этот замерший лес, готовый к новому возрождению. Она готова участвовать в извечном круговороте природы. А я уже чужд всему этому; хотя я все еще здесь, какой-то дальний край меня уже неуловимо выпадает из реальности. И перед этим ужасом все насущные проблемы кажутся мелкими и незначительными.
Маша быстро приближалась, ее походка была стремительной и упругой. ПалСаныч смотрел на нее против солнца, не различая деталей. Золотое сияние как будто растопило какой-то барьер; воспоминания нахлынули и затопили. ПалСаныч ясно вспомнил их первую встречу в семерке, мгновенную солнечную вспышку и восторженный миг чудесного непонимания. Вот круг и замкнулся, — подумал он. — На сетчатке моей золотой пятак, хватит на всю длину потемок…
Что-то болезненно сжалось в районе желудка. Маша подошла уже совсем близко. Все было прекрасно, — подумал ПалСаныч. — Так хорошо, что лучшего нельзя было и пожелать. Просто повезло, оказался в нужное время в нужном месте. А ведь мог бы и сейчас жить в городе, читать свои дурацкие лекции, приходить вечерами в пустую квартиру. Выплачивать ипотеку, выпивать по пятницам с Димой, бояться всего и медленно сходить с ума. И не было бы никакой судьбы, но одно лишь неизбежное тихое угасание. А самое страшное — я ведь был к этому готов. И даже не думал о спасении. Просто фантастически повезло.
И, наверно, Маша все-таки по-своему любила меня. Она не могла позволить себе фальши; а единственный способ избежать фальши — полная искренность. Но теперь, когда все закончилось, ей это уже не нужно. Теперь она должна меня ненавидеть.
ПалСаныч не знал, в каком месте оборвали трансляцию. Скорее всего, дискредитирован весь высший эшелон. А значит — и БорисНаумыч. То, что они сделали, должно было встряхнуть всех. Но при этом он как-то даже и не подумал, что поднятая ими волна так больно ударит в Машу.
Хотя иначе и быть не могло. Их отношения с самого начала развивались под знаком треугольника. Не пошлого любовного, но настоящего, изначального. И он всегда знал, кто же в итоге окажется лишним; это было лишь делом времени.
Все равно, теперь уже ничего нельзя изменить. ПалСаныч сделал несколько неуверенных шагов навстречу; он хотел обнять Машу, но она внезапно остановилась метрах в двух от него, прямая и напряженная.
— Маша! — начал ПалСаныч неожиданно низким голосом. — Прости. Мне жаль, что все так получилось.
— Вы!.. Вы!.. — сдавленно выкрикнула Маша, задохнувшись словами.
Ее точеное лицо передернулось и застыло трогательно некрасивой маской. ПалСаныч понял, что она уже все знает, и понял, что она знает. Не умом, но сразу всем существом он вдруг осознал, что больше никогда ее не увидит. И удивился своему спокойствию. Но он ведь с самого начала знал, что когда-нибудь это случится.
Шока не было; скорее мрачное удовлетворение — что вот сейчас наступит холодная ясность и полная определенность, исчезнет гнетущая недоговоренность, и прогоревшая часть жизни будет окончательно отрезана. Что наконец можно будет начать новую, черно-белую жизнь — жизнь без Маши.
  
— Зачем ты пришла? — спросил ПалСаныч и не узнал своего голоса.
— Попрощаться.
Маша, казалось, немного успокоилась, но держалась как-то напряженно и неестественно.
— После стирания баз все участники акции должны были исчезнуть, пропасть навсегда. Для Вас уже была подготовлена легенда, новое имя, новая биография. В другом регионе, разумеется. И я не знала, в каком, у меня нет доступа к этим файлам. Но я надеялась, что Вы захотите узнать хоть что-то о своей будущей судьбе. Кодер бы все открыл, для него это не проблема. А Вы… Вы должны были просто стереть карму! Зачем Вы полезли в красный сектор?!
ПалСаныч промолчал. Что уж теперь говорить, когда все кончено. Карфаген пал, мосты сожжены.
— Вы хоть понимаете, что Вы наделали?
— Новый мир, — ответил он. — Дивный новый мир.
— ПалСаныч, Вы даже не представляете, что натворили, — устало возразила Маша. — Вам кажется, что Вы уничтожили полицейскую систему, открыли новую эру. Но это не так. Вы дискредитировали высшее звено Администрации; практически все руководство уйдет в отставку и в ближайшее время будет отправлено на заслуженный отдых. Но это ничего не изменит. К каждому администратору прикреплен дублер-резервист, заменяющий его в экстренных ситуациях — их к этому и готовили. Кроме высших чинов, разумеется, но с этим-то быстро разберутся. Вы не разрушили систему. Ее нельзя разрушить, в ней все взаимозаменяемо. Вы разрушили элиту. Место профессионалов теперь займут алчные выскочки, и понадобится еще лет тридцать, чтобы восстановить нормальную управленческую прослойку. Вы даже не представляете, кому вы открыли дорогу к власти. Знаете, кто возглавит региональное отделение Комитета вместо отца? Дима Рогов, Ваш бывший декан. Вы знаете, что он за человек? Когда искали спасителя, перебрали тысячи людей, в том числе и резервистов. Но Дима не просто не подошел — он не прошел по семи пунктам из девяти. По семи! Рогов законченный подлец. Отец — профессионал, и если надо, он ни перед чем не остановится. Но он никогда не будет убивать зря. А Дима — трус, он может от страха залить город кровью.
Что Маша права, ПалСаныч понял сразу. Она всегда была права. Но сейчас он чувствовал и свою правоту. ПалСаныч знал, что ему не переубедить Машу; но он знал и другое — все было сделано правильно, альтернатив не было. Спорить было бесполезно; он просто хотел обозначить свою позицию, донести до Маши, что у него есть основания думать иначе.
— Помнишь, ты писала — насилие порождает сопротивление, а сопротивление дает надежду. Возможно, только насилие и способно сегодня дать нам надежду. Это, конечно, не лучший путь. Но другого источника надежды у нас нет.
— Все эти умные слова хороши, когда насилие совершается над кем-то другим, а не над тобой! — горячо возразила Маша. — Но Рогов, скорее всего, начнет с тебя и твоих друзей.
С этим трудно было спорить. ПалСаныч с самого начала знал, что если их безумный план сработает, новый мир будет к ним беспощаден. Но, возможно, с остальными он будет не столь жесток.
— Это уже не важно. Ты же понимаешь, что наше общество зашло в глухой тупик, и надо было что-то менять. А другого способа все равно не было.
— Мы могли отсрочить кризис, — не сдавалась Маша, — а за это время, может быть, нашли бы лекарство.
— Да нет же никакого лекарства и быть не может! — с досадой воскликнул ПалСаныч. — Мы же сто раз об этом говорили. Твоя отсрочка только продлила бы агонию. И даже хуже — с каждой отсрочкой общество становилось бы все более ригидным, все менее способным к изменениям. Пока не развалилось бы окончательно. А ты прекрасно знаешь, что всегда возникает на месте разрушенного толерантного общества.
Маша упрямо тряхнула головой, как будто отмахиваясь от его аргументов. Она заговорила быстро и убежденно — про социальные структуры, про стабильность и нестабильность, про опасность любых изменений в критические периоды. Про то, что личная свобода и порядок не уживаются на одном поле, что они всегда были взаимоисключающими антиподами; а людям в первую очередь нужны порядок и безопасность. Не поймет, — обреченно подумал ПалСаныч. — Ее учили, что интересы элиты и интересы общества однонаправлены; она не видит, что сейчас совсем другой случай. Она не понимает меня и уже не верит мне. Мы расходимся, мы стремительно разлетаемся, и этого не остановить. Нам осталось совсем немного, а мы говорим о ерунде — о том, что было бы и что могло бы быть. Если сейчас мы не в силах ничего изменить, значит надо просто принять новый мир таким, каков он будет. И вернуться к себе. Прояснить слепые пятна, не дающие покоя. Досказать все недосказанное. И отпустить наконец друг друга на свободу.