Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

готовность «платить» за американскую помощь. Четвертое: у США уже есть значительная зона влияния в лице Латинской Америки, и это позволяет США полагаться на относительно твердый тыл. Пятое: революция в России ожесточила классовую борьбу во всех европейских странах. Сколь ни эгоистичным является любой охранитель Британской империи или сторонник реванша во Франции, он чувствует уплывающую из-под ног социальную почву. А главный стабильный резерв западного мира — США, и это обстоятельство президент Вильсон призывал использовать в полной мере.
Экспертам следовало подумать над структурой Лиги Наций. Во главе мировой организации будет стоять центральный орган, небольшой по составу, представляющий лишь наиболее крупные страны. Нужно, чтобы критические вопросы войны и мира обсуждались и решались прежде всего в нем. Именно этот орган будет иметь право решений по главным международным вопросам, осуждать любую посягающую на сушествующий порядок страну, прерывать торговые и прочие виды ее связей со всем внешним миром.
Второстепенные вопросы будут решаться в ходе работы конференции — собрания всех членов Лиги — тогда, когда найдут свое решение критически значимые вопросы. Такие вопросы, как спор о германских колониях, можно было бы решить путем передачи их в компетенцию Лиги Наций или передачи под опеку одному из ведущих членов Лиги.
Главный пассажир «Вашингтона» запомнился капитану добрым расположением духа. Вильсон присоединялся к хору моряков, певших военные песни, и готов был пожать руку кочегару. Он прогуливался с супругой на верхней палубе, а иногда в одиночестве вглядывался в океан.
«Джордж Вашингтон» пересекал океан. Своему секретарю еще в Нью-Йорке Вильсон сказал: это путешествие будет «либо величайшим триумфом, либо величайшей трагедией в истории». Как видим, самоуничижением президент не страдал. И еще: «Я верю, что никакая группа людей не сможет сокрушить это великое мировое предприятие». Президенту нужна была сейчас эта вера, помимо прочего, и как средство от суеверий: «Джордж Вашингтон» прибыл во французский Брест в пятницу, 13 декабря.
ПАНОРАМА
В эти дни и недели солдаты покидали свои окопы. Россия не вернула себе исконные земли. На Украине, в Белоруссии и Прибалтике — немцы, в Средней Азии — панисламизм, на Кавказе и в Закавказье Закавказская федерация, на Дону — казаки. Единственная магистраль на Восток, к Тихому океану, захвачена белочехами. В Мурманске, Архангельске и Владивостоке высаживаются интервенты. Красная армия только формируется, внутренние экономические связи разорваны. Да и есть ли Россия на карте? Если прочитать записи Хауза, Ллойд Джорджа, Клемансо или Исии, то фактор России окажется низведенным к лету 1918 г. едва ли не до нуля.
Но через полгода русская революция становится все большим фактором мировой политики. Теперь уже все меньше людей говорит о «нулевом» значении восстающей на обломках Российской империи Республики Советов. Более того, «красная идеология», идеи социальной революции проникают в Германию, Венгрию, на Балканы. Если летом Вильсон Думал о дележе русского наследства, то теперь он размышляет о русском вызове. Лишь Декрет Ленина о мире имел силу, сопоставимую с «14 пунктами». И потому-то, рассуждая наедине с собой, Вильсон и так и сяк оценивал новый русский фактор. Можно ли противопоставить Россию победителям на Западе? Каким будет эффект американской миссии в Европе?
Клемансо был обеспокоен высказываниями Вильсона, он обратился к полковнику Хаузу за разъяснениями: «Правда ли, что президент прибывает в Париж во враждебном состоянии духа?» Полковнику пришлось успокаивать премьера. «Вильсон — самый очаровательный и легкий человек изо всех, с кем мне приходилось иметь дело»[390]. Обеспокоенный Хауз послал шифрованную каблограмму: в первой же речи на французской земле следует сказать о том, что «Соединенные Штаты выражают сочувствие и понимание тяжелых потерь последних четырех лет»[391].
Могущество Америки было ощутимо в Париже еще до прибытия президента. Отель «Крийон» ангажировал ресторан «Максим». Генерал Першинг и британский посол Дерби представляли Герберта Гувера (главу американской продовольственной администрации и будущего президента США) как «продовольственного диктатора мира»[392]. Он занял под свою организацию целый квартал на авеню Монтень. Конкурент Гувера, глава американского совета по мореплаванию Эдвард Херли, понимал тревогу Европы так (в письме Вильсону): «Они боятся не Лиги Наций, не Международного суда, не свободы морей, а нашей морской мощи, нашей торговой и финансовой мощи»[393].
 
Руины Европы были огромны и особенно впечатляющи на фоне американского процветания. Пшеницы Европа производила лишь 60 % от среднего довоенного урожая, осталась лишь пятая часть рогатого скота и свиней. Голод охватил миллионы людей[394]. Продовольственные же запасы Соединенных Штатов втрое превышали средний уровень сельскохозяйственного экспорта довоенного времени. Как глубоко религиозный человек, Гувер был известен как последователь библейских учений. К четырем всадникам Апокалипсиса — Войне, Чуме, Голоду и Смерти он неизменно стал добавлять пятого — красного всадника Резолюции. Он и дальше развивал эту теорию. «Если бы пророк жил еще две тысячи лет, он бы добавил еще семерых всадников — Империализм, Милитаризм, Тоталитаризм, Инфляцию, Атеизм, Страх и Ненависть»[395]. Гувер считал, что между старым и новым миром дистанция больше, чем океан и триста лет отдельного развития.
Никто не видел Гувера в театре. Редчайшим случаем было Принятие приглашения на ужин. Он всего лишь дважды выехал на автомобиле за стены Парижа. Ему было сорок пять лет, в лице у него всегда была решимость. Он много читал. Он стал сиротой в десять лет и воспитывался квакерами. Он заработал большое состояние. Он презирал все европейское. Гувер в мемуарах говорит о перемирии как о времени, когда «ярко горел идеализм», когда хотелось верить, что завершатся «массовые убийства» и придут дни «человеческой свободы, независимости и безопасности наций». Но тут же он отмечает «самые неприятные сюрпризы, которые он встретил в послевоенной Европе, — «национальные интриги отовсюду» посреди «величайшего после тридцатилетней войны голода»[396]. Накормить двадцать восемь наций Европы, 400 млн. человек — такой он видел свою миссию. Тринадцать нейтральных стран нажились на войне. А тринадцать освобожденных стран были в наихудшем положении. У стран-противников — Германии, Австрии, Венгрии, Болгарии и Турции — был некий золотой запас, но их корабли были реквизированы. Полностью пораженной хаосом страной была Россия. Ко времени перемирия продолжалась блокада двадцати трех вражеских, нейтральных, освобожденных стран и России.
10 декабря Гувер открыл офис своей огромной организации в Париже.
Армии западных союзников продолжали свой марш на Восток. Немцы прославляли свою «непобедимую армию». Англичане перешли бельгийско-германскую границу у Мааса; американцы вошли в Люксембург и двигались к Кобленцу. Справа от них двигались французы. Из Саара они шли по Палатинату к плацдарму на правом берегу Рейна у Майнца. Англичане вошли в Кельн. Ко времени прибытия президента Вильсона войска союзников вышли на линию перемирия.
Маршал Фош еще раз встретился с Эрцбергером в железнодорожном вагоне — на этот раз близ Трира. Эрцбергер доложил о выполнении оговоренных условий. Фош выдвинул некоторые новые корректирующие условия, выработанные на лондонской встрече премьер-министров: «Союзники потребовали права оккупации (в случае необходимости) десятикилометровой полосы по правому берегу Рейна между границей Германии с Голландией и Кельном. Эрцбергер подчинился, и окончательное соглашение было подписано 13 декабря. Срок перемирия был продлен до 5 часов утра 17 января 1919 г. Эрцбергер указал на невыполнение союзниками обещания поставок продовольствия.
Пуанкаре и Клемансо возвратились в Париж после посещения Эльзаса и Лотарингии. В Меце генерал Петэн получил маршальский жезл. Толпы народа вышли навстречу главе государства и правительства. «Вот это и есть плебисцит», — сказал президент Пуанкаре в Страсбурге. Американский посол Шарп увидел, как он сказал, «сцену воссоединения семьи».