Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

1-я французская армия, руководимая Дебине, начала наступление во второй половине дня 25 октября. Было относительно сухо, но последовавшей ночью хляби небесные залили равнины. Наступление превратилось в сепаратное перемещение отдельных групп людей, пытающихся пробить щель в густой колючей проволоке. Французы положили много своих товарищей, прежде чем 4 ноября вошли в Гиз, улицы которого были обильно политы шрапнелью. Теперь перед 1-й французской армией стоял канал Самбр, критическая точка союзного наступления.
В штабе французской армии смотрели (особенно интенсивно вглядывался Петэн) на долину Мозеля, ведущую прямо в Лотарингию, Саар и Люксембург. Если американцы окажут действенную помощь, то потерянная сорок с лишним лет назад французская провинция может быть освобождена раньше ожидаемого. План Петэна заключался в том, чтобы активно использовать перемещение по внутренним железнодорожным магистралям. Начало наступления было намечено на 10 ноября, с тем чтобы оккупировать Саар к 15 ноября 1918 г. Никто не сомневался тогда, что немцы вынесут еще многое, и представить себе внезапную остановку германской военной машины было трудно. Позиции немцев, прикрытые туманом и огороженные колючей проволокой, казались еще неприступными. Политики могли колебаться, но эти германские солдаты, которые вынесли все, представлялись едва ли не непобедимыми. «Политики могут ослабеть, — писала «Матэн» 27 октября 1918 г., — но германские солдаты держат позиции».
Когда маршал Фош представил военные условия, премьер Ллойд Джордж высказался в том духе, что они «слишком суровы» и он удивится, если немцы на эти условия согласятся. Маршал Фош сказал, что он так не думает, но если немцы продолжат борьбу, то «союзники сокрушат их до Рождества».
Возвратившийся в Берлин в начале октября кайзер Вильгельм слег в постель с ишиасом. Его отвращение к миру не знало предела. Поползли слухи о его отречении. Но довольно неожиданно для многих в нем возродилась энергия и настойчивость. Он обратился к столь любимым им с юности военно-морским силам, на которые смотрел как на свое создание и свое владение. Настойчивое желание Вильгельма продлить подводную войну как бы связало будущее подводного флота с будущим династии.
А это будущее все более ставилось под вопрос. Немецкий народ голодал. И в середине октября озлобление устремилось на семью Гогенцоллернов. Теперь уже не только рабочие, но и средний класс осуждали «кайзеризм». В Баварии все больше боялись прохода союзных войск через павшую ниц Австро-Венгрию. Здесь поднял голову сепаратизм под лозунгом «Все бедствия — от пруссаков». Только Пруссия стояла как скала. Канцлер Макс Баденский помнил о своем письме от 7 сентября, в котором говорилось, что его правительство — «последний шанс монархической идеи в целом». Канцлер Макс Баденский всегда говорил, что его главная задача — заново объединить императора и народ.
20 октября кайзеру Вильгельму пришлось капитулировать перед требованием прекратить подводную войну. На следующий день Вильгельм созвал все правительство в замке Бельвю и зачел короткое обращение: «Новые времена должны породить новый порядок». Теперь кайзер приветствовал сотрудничество всех классов «в выведении Германской империи из зоны турбулентности». Канцлер думал, что такая речь была бы многократно полезнее тремя месяцами ранее. А Эрцбергер посчитал эту речь пустым жестом. Аудиенция продолжалась все полчаса. «И это в такое время!»[328] — поражался импульсивный министр без портфеля.
Речь определенно зашла об отречении. Живший в швейцарском Берне принц Эрнст цу Гогенлоэ-Ланденбург вступил в контакт с американцами по поводу военнопленных. Принц Эрнст утверждал, что американцы не выкажут своего благоволения к Германии до тех пор, пока в стране главенствует династия Гогенцоллернов. «Я твердо верю в будущее германства; мир нуждается в наших идеалах и в нашем характере»[329]. Это письмо подействовало на канцлера больше, чем тысяча петиций. И все это на фоне перехода итальянской армии через реку Пьяве, за которым последовала сдача австрийской армии — почти полмиллиона солдат и офицеров попали в плен.
 
Драматизм обстоятельствам придало и сообщение об отъезде Вильгельма Второго в военную штаб-квартиру в Спа. В поезде, вспоминает адмирал Мюллер, кайзер выглядел опустошенным, но поведение его было спокойным. «Странный поворот обстоятельств, — размышлял Вильгельм, — англичане на ножах с американцами». У кайзера вызрела своя схема: обратиться с просьбой о заключении к мира не к американцам, а к англичанам; затем подписать договор с японцами, чтобы выкинуть американцев из Европы; пропустить японцев через Сербию для соединения с англичанами и немцами против Америки. Так будет установлен и добрый мир, Германия сохранит свой военно-морской флот, а в Европе будет создана своя «доктрина Монро» для собственно Европы. «Мы живем в интересное время. Сначала мы создавали флот, а потом эти военные годы»[330]. Больше кайзер Вильгельм никогда не видел своей столицы.
Принц Макс Баденский вышел из гриппозного кризиса и 31 октября возглавил заседание кабинета министров. Кризис развивался стремительно. Социал-демократы угрожали выходом из правительства в случае отказа кайзера от отречения. При этом всем было ясно, что без социал-демократов никакое правительство в Германии не имело шанса на выживание. (В этом смысле В.И. Ленин был прав, предвидя решающую роль германской социал-демократии.) Социал-демократы были могущественны не потому, что велика была их фракция в рейхстаге, но в свете влияния социал-демократии на голодные массы пролетариата. Взрыва социального Макс Баденский боялся больше, чем поражения в войне. Канцлер держал в сознании две даты — 5 ноября предстояли американские выборы; несколько дней были даны на подготовку ответа маршалу Фошу.
Социалист Шейдеман более прочих оказывал давление в пользу отречения кайзера. Ему энергично противостоял католик Эрцбергер — это повлечет за собой общенациональный взрыв, подобно тем, которые имели место в России и Австро-Венгрии. Окончательного решения принято не было. Канцлер полагал, что лучшим исходом было бы послать к кайзеру делегатов, которые мягко убедили бы Вильгельма оставить трон. Но из коронованных особ никто не брался за эту миссию. Вокруг не было аристократа, который подобно Лютеру сказал бы: «На том стою я и не могу иначе».
Согласился лишь прусский министр внутренних дел Древс. Его уговорили отправиться в Спа утром следующего дня и немедленно телеграфировать в Берлин о результатах своей миссии, используя одно слово: «согласен» или «не согласен».
Кайзер был поражен. «Как могло случиться так, что вы, прусское официальное лицо, один из моих подданных, который присягал на верность мне, имеете наглость появиться предо мной с подобным требованием? — Древс сделал глубокий поклон. — А что случится со всей династией Гогенцоллернов?» Что будет с системой правления?«— «Хаос», — ответил Древе. И сделал еще один поклон. «Я не намерен покидать трон только потому, что этого желают несколько сот евреев и тысяча рабочих. Скажите это своим хозяевам в Берлине»[331].
Неизвестно, что сообщил в Берлин несчастный Древс. В Германии действительно переставал действовать ее знаменитый Ordnung. В жизнь вошло неслыханное: перестали подчиняться приказам даже войска. Гордость кайзера — его военно-морской флот — отказался выйти из Киля в «смертельный поход» — снять блокаду хотя бы с участка бельгийского побережья. Матросы отказались заводить машины. Канцлер Макс Баденский лежал в коме в своей берлинской квартире, страна безусловного подчинения лишилась руля.
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА
1 ноября генерал Першинг приказал 1-й армии возобновить наступление в Аргоннском лесу. Волна за волной уходили вперед, раскаляя добела германские пулеметы. Восемнадцать американских танков вначале имели успех. Для связи с флангами полковник Джордж Маршалл использовал почтовых голубей. Но голубиная стая вскоре ушла в небо вся, и приходилось только догадываться, что происходит с ушедшими вперед батальонами. Ясно было лишь то, что продвижение вперед замедлилось. Да и из тыла к штабу не мог пробиться ни один мотоциклист.