Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен
Советское правительство предлагало немцам: «Если вы желаете хлеба, вы должны быстро отогнать англичан. Германские Советы должны немедленно послать радиограммы и оповестить своих эмиссаров среди германских солдат на Украине»[283]. Достаточно ясно, что большевики не только хотели пожара мировой революции, но и преследовали оборонительные цели — они боялись быстрого появления (после вероятного ухода немцев) войск Антанты. К. Радек 15 ноября 1918 г. обозначил в качестве цели совместную борьбу красных и немцев против белых в Польше, Литве, Латвии и на Украине. На чью сторону встанут германские войска? На переговорах с немцами в Яссах в ноябре 1918 г. белые генералы отнеслись к германским войскам фактически как к союзникам в борьбе с красными, они хотели, чтобы немцы держали свои позиции вплоть до замены их белыми частями. Так немцы в момент их полного поражения и революции оказались охаживаемыми с обеих сторон русского гражданского конфликта.
Мятеж на германских военных кораблях «Тюринген» и «Гельголанд» вызывал сравнения с «Потемкиным». Кремль жадно ловил известия из приморских германских городов. Ведь немцы так серьезны. Москва просила Берлин продать ей германские суда, стоящие на рейде Таллина. Находясь в критической ситуации, немцы не осмелились на такой поворот фронта. Из Министерства иностранных дел высокопоставленный чиновник Хаазе писал в Москву: «Учтите все же нашу тяжелую ситуацию… Мы не можем поднять вооруженные силы на активные действия. Вопросы о минах и судах на Балтике сейчас решены быть не могут».
КОМПЬЕН
7 ноября 1918 г. германская делегация во главе с лидером партии центра Эрцбергером пересекла линию Западного фронта. В Компьенском лесу 9 ноября немецких представителей привели в штабной вагон генералиссимуса Фоша. Эрцбергер пытался сыграть на опасности завладения большевизмом всей Центральной Европы, на что Фош ответил: «Вы страдаете болезнью потерпевшего поражение. Я не боюсь этого. Западная Европа найдет средства защитить себя от опасности».
Еще 9 ноября кайзер заявил, что армия защитит его в любом случае[284]. Но заменивший Людендорфа генерал Тренер, сын сержанта и сам железнодорожник, в ответ на вопрос кайзера о «верности знамени» объявил монарху, что «верность знамени» — простое словосочетание. Уже вечером 10 ноября Берлин принял условия западных союзников. Германия обязалась освободить немедленно Бельгию, Францию, Люксембург и Эльзас с Лотарингией. Германская армия обязалась сдать 5 тыс. тяжелых орудий, 25 тыс. пулеметов, 1700 самолетов, 5 тыс. паровозов, 150 тыс. вагонов и 5 тыс. грузовиков.
Соглашение о перемирии было подписано в пять минут шестого утра 11 ноября 1918 г. Генерал Першинг был огорчен: «Я боюсь того, что Германия так и не узнает, что ее сокрушили. Если бы нам дали еще одну неделю, мы бы научили их». А теперь готовы были условия для рождения легенды о предателях, подписавших перемирие. Генерал фон Айнем, командир 3-й германской армии, обратился к своим войскам: «Непобежденными вы окончили войну на территории противника»[285]. Легенда начала свою жизнь, чтобы лелеять идеи реванша.
ПЕРЕХОД К ОБОРОНЕ
Германская армия прекратила становящийся бессмысленным натиск, готовя в тылу сеть укреплений, названных на Западе «линией Гинденбурга». Собственно, это была не линия, а совокупность различного рода укреплений, использующих особенности местности в Северной Франции, каждое из которых было названо именами, взятыми из героической «Песни о Нибелунгах». Рядом с «укреплениями Кримгильды» на южных склонах Аргонна в Кампани были построены «укрепления Брунгильды». «Линия Зигфрида» стояла на пути наступающих на Сомме англичан; «линия Альбериха» стояла на реке Эн. Нескончаемые ряды колючей проволоки, прерываемые лишь пулеметными гнездами, прикрыли весь германский фронт на Западе.
Но не для создания непроходимых препятствий строили Гинденбург и Людендорф свои новые укрепления. Как раз напротив — они, эти укрепления, должны были послужить трамплином решающего удара по западным союзникам. Время этого удара определяли события на Восточном фронте.
Устрашенные потерей Восточного фронта, западные союзники создали в ноябре 1917 г. Верховный военный совет. Роскошь места, в котором он заседал, с трудом поддается описанию. Идея заключалась в том, что здесь, в Трианонском дворце Версаля, политические и военные представители государств — членов коалиции обретут спокойствие духа, столь необходимое в эти критические времена. Напрасно. Даже под дамокловым мечом ожидаемого удара немцев западные союзники не могли отказаться от сепаратных устремлений и своего особого видения приоритетов.
Французы, думая о выживании, стремились создать единый Генеральный штаб. Англичане не желали становиться тенью французов. Итальянцы жаждали равенства государств-участников. Американцы с самого начала подчеркнули свою независимость — они послали в Версаль лишь «наблюдателя». Четыре месяца длились фактические пререкательства. Клемансо уже жаловался, что англичане воспримут идею единого командования, только попав под прицел германских орудий.
УХОД АВТОРА БРЕСТ-ЛИТОВСКА
Кайзер и рейхстаг полностью доверяли Кюльману, как дипломату, чье искусство принесло Брестский мир. Кюльман пострадал не от своей некомпетентности, а от своего своеобразного прямодушия. В июне 1918 г. он открыл душу законодательному собранию германского народа. Он осмелился, собственно, посмотреть правде в глаза и посчитал нужным исполнить свой долг. В речи перед рейхстагом Кюльман неожиданно для многих пришел к выводу, что, «учитывая огромные масштабы данной войны и численность задействованных в ней стран, достижение максимальных целей едва ли достижимо только военными средствами, без обращения к дипломатическим дискуссиям». Это был мимолетный момент истины. Но кровь застила депутатам глаза. Адмирал Мюллер пишет в дневнике, что, возможно, в данном случае прозвучали слова истины, но это было бестактно, «учитывая настроение германской нации»[286]. Консерваторы, национальные либералы и партия Отечества с пеной у рта стали обвинять Кюльмана в подрыве морали армии. Из верховной военной штаб-квартиры прозвучали слова осуждения, и автор Брест-Литовска 8 июля покинул правительственную сцену.
И случилось неизбежное. В ночь на 15 июля 1918 г. Людендорф фактически повторил четырехлетней давности маневр Мольтке-младшего близ реки Марны. Мир уже был словно разбит на элементы — вокруг белое и черное. Верхушки близлежащих холмов были разбиты артиллерией. Обугленные деревья со всех сторон. Нигде ни воды, ни тропинки, лишь оставленные траншеи, колючая проволока и змеи. Солдаты страдали от безоблачного неба — жара и страх авианалета. В движении немцев как бы не было понятного указателя — однообразный оскорбленный мир.
Но на третий день битвы на обнажившийся — все тот же — правый фланг германской армии обрушились не парижские такси генерала Галиени, а вышедшие из-под сени лесов танки союзников. Двести танков 10-й французской армии генерала Шарля Манжена «выползли» из леса при Виллер-Коттерет, круша правый фланг армейской группы принца Вильгельма. А в воздухе были не воздушные акробаты прошлого, а зрелые авиационные полки французов. Стоявшие неподалеку американцы увидели, как мимо них промчались кирасиры, подавлявшие оставшиеся очаги германского сопротивления. Американцы же еще не сменили своей открыто наступательной тактики, и к вечеру 19 июля несколько тысяч молодых американцев из 2-й американской дивизии усеяли поля сожженной Франции.
Нетерпеливый гений Черчилля взывал к танкам, но век маневренной войны еще не наступил. Оба типа британских танков были тихоходными. «Марк-V» двигался со скоростью семи километров в час; «Випет» был несколько подвижнее — до двенадцати километров в час. Для обретших огромный опыт германских артиллеристов это были замечательные мишени. Внутри танков царил ад. Вентиляторы были еще неизвестны, радиаторы размещались внутри машин; механики, водители и заряжающие от жары и ужаса пребывания в роли живой мишени сходили с ума[287].