Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

На Дальнем Востоке американцы постарались по мере возможности отложить ссору с Японией. Полковник Хауз встретился с послом графом Исии и обещал ему в ходе общей операции «оказать содействие в расширении японской сферы влияния». Даже этот продиктованный тактическими соображениями намек буквально воспламенил обычно хладнокровного японца. В Токио шаг американцев также расценили как своего рода карт-бланш в России. В предлогах для вмешательства японцы недостатка не испытывали. Почему Россия запрещает японцам селиться в Сибири, позволяя это корейцам и другим азиатам? Дискриминация Японии нетерпима. Исии поделился этими соображениями с советником президента, и Хауз выразил понимание японской проблемы в России.
4 июля 1918 г. посол Френсис обратился к русскому народу по случаю национального американского праздника: «Мы никогда не согласимся на то, чтобы Россия превратилась в германскую провинцию; мы не будем безучастно наблюдать, как немцы эксплуатируют русский народ, как они будут стремиться обратить к своей выгоде огромные ресурсы России»[221]. Когда это заявление достигло Берлина, германское Министерство иностранных дел потребовало депортации Френсиса.
НА ПУТИ К ПАРИЖУ
3 июня французский дешифровщик Жорж Панвен прочитал сверхсекретный германский радиосигнал, сообщающий детали операции, намеченной на 7 июня в районе между Мондидье и Компьеном. За десять минут до назначенного срока французская артиллерия предвосхитила неприятеля — осуществила массированный барраж переднего края изготовившегося противника. И все же ответная германская артподготовка оказалась устрашающей. 750 тыс. снарядов окутали французские окопы горчичным газом, фосгеном и дифенил-хлорарсином, приведя в состояние небоеспособности 4 тыс. французских солдат. Утром 8 июня германская пехота отчаянно ринулась вперед. Клемансо наблюдал бой, стоя рядом с Першингом, и спросил генерала его мнение. «Что же, сейчас это впечатляет, но мы наверняка победим в конце». Тронутый премьер взял генерала за руку: «Вы действительно думаете так? Я рад, что вы это сказали».
10 июня немцы были в семи километрах от Компьена. Но лучшие умы с обеих сторон думали уже не о текущих событиях, а о кампаниях следующего года. Людендорф приказал увеличить производство самолетов до трехсот в месяц между июлем 1918 и апрелем 1919 г. Черчилль координировал союзное производство вооружений на период до весны 1919 г. До 12 июня немцы спорадически наступали, но в этот день Людендорф отдал приказ остановиться: танковые контратаки были слишком дорогостоящими для немецкого авангарда. Давал о себе знать и горчичный газ, впервые использованный французами в массовом объеме.
Для судеб России важными были две правительственные конференции немцев между четвертым наступлением немцев на Западе, приостановленным 14 июня 1918 г., и последним, пятым, которое началось 15 июля. На конференции в Спа под председательствованием императора, трех прежних глав кабинета министров и канцлера уверенность в конечной победе была всеобщей. Цели на Востоке достигнуты, польская проблема решена, Россия изолирована и экономически «открыта».
Точку зрения скептиков выразил 24 июня министр иностранных дел Рихард фон Кюльман полному составу рейхстага: не следует ожидать «какого-либо определенного окончания войны посредством чисто военного решения»[222]. Националистически настроенные депутаты потребовали его головы и получили ее. Новым канцлером стал адмирал Пауль фон Гинце.
ШЕСТОЕ ИЮЛЯ
Участвующие в правительственной коалиции совместно с большевиками левые эсеры летом 1918 г. стали приходить к пониманию опасности дальнейшего сближения с немцами. Следовало решить задачу ликвидации Ленина и германского посла в России. Убийство Ленина означало бы уход с политической арены самого большого приверженца мира с Германией. Убийство германского посла обязано было вызвать репрессии Берлина. В этом случае Россия обязана была бы возвратиться в строй Антанты. 6 июля 1918 г. в Москве был убит посол Мирбах, а 29 июля в Киеве эсеры застрелили германского фельдмаршала фон Эйхгорна. Большевики расценили действия эсеров как прелюдию к мятежу. Они видели близость своего исторического краха и решили подавить мятеж военной силой.
 
Посол Мирбах не питал иллюзий относительно режима, при котором он был послом: «Людей убивают сотнями. Все это не так уж плохо, но нет сомнений в том, что физические меры, помогающие большевикам удерживать власть, не могут служить постоянной опорой их правления». Немцы были удовлетворены состоянием двусторонних отношений — они оторвали от России громадные куски ее территории, вели выгодные экономические дела и, главное, могли не беспокоиться за Советскую Россию. Занятая Гражданской войной, она была просто не в состоянии начать войну против Германии с Востока, когда Людендорф готовился нанести удар по Западу. Мир на Восточном фронте был непременным условием глобальной стратегии немцев. Потому-то посол Мирбах и писал Диего Бергену, что ему нужны минимум три миллиона рублей в месяц для поддержания «приличных» отношений с большевиками. И он боялся, что германская «золотая» река может иссякнуть — Германия сама была не в блестящем состоянии.
Впрочем, Мирбах церемонился только в официальных контактах с Советским правительством; своим он давал понять, что (письмо Диего Бергену 25 июня 1918 г.) «нам даже не нужно будет прилагать слишком больших усилий, до самого последнего момента сохраняя видимость приличных отношений с большевиками. Постоянные ошибки в руководстве страной и акты грубого попрания наших интересов должны послужить подходящим поводом для развязывания военных действий в любое удобное для нас время».
Несложно предположить, что германские телефоны и практически все виды связи с послом Мирбахом большевиками контролировались, и у большевиков едва ли были иллюзии относительно дружественности германского посла.
Состоявший при главе ВЧК Дзержинском Яков Блюмкин, рослый и крепкий брюнет, явился исполнителем заговора. В три часа пополудни 6 июля 1918 г. Блюмкин и его сообщник, также сотрудник ВЧК Андреев, подъехали к германскому посольству в Денежном переулке. Охрана пропустила их, увидев пропуск, подписанный Дзержинским. Они просили об аудиенции у посла Мирбаха по якобы неотложному делу. Посол вышел к высоким чинам тайной полиции большевиков, дело было неясное. Оказалось, что речь идет о некоем графе Роберте Мирбахе, попавшем в плен к русским и удерживаемом в Чрезвычайной комиссии. Роберт Мирбах принадлежал к австро-венгерской ветви семьи Мирбахов, родство с послом было очень отдаленным. Беседа за круглым столом, где собеседники сидели друг против друга, продолжалась примерно десять минут, когда Блюмкин опустил руку в портфель, вытащил револьвер и несколько раз в упор выстрелил в посла Мирбаха и двух его помощников. Ни один из выстрелов не достиг цели; помощники посла упали на пол, а сам Мирбах постарался скрыться в соседней комнате. Блюмкин догнал его и выстрелил в затылок — это был смертельный выстрел. Но для верности Блюмкин бросил в посла еще и гранату. Взрыв большой силы сотряс здание. Воспользовавшись переполохом, Блюмкин и Андреев выпрыгнули из окна в сад, а затем перемахнули через чугунную ограду посольства. Их уже ожидал автомобиль с заведенным мотором, умчавший их в неизвестном направлении — несколько месяцев о них ничего не было известно.
Согласно воспоминаниям Троцкого, Ленин в узком кругу обсуждал происшедшее в германском посольстве. В Кремле несомненно знали об определенной недружественности Мирбаха (равно как и об искусственном характере коалиции большевиков с левыми эсерами). Троцкий заметил: «Кажется, левые эсеры могут оказаться той самой вишневой косточкой, на которой нам суждено поскользнуться». Ленин ответил так: «Судьба колеблющейся буржуазии в точности это подтверждает. Они оказались вишневой косточкой для белогвардейцев. Нам надо во что бы то ни стало повлиять на характер доклада германского посольства в Берлин».
Когда происходили эти события, в Большом театре проходил V Всероссийский съезд Советов. Явно по данному сигналу большевики покинули здание театра, его окружили верные большевикам войска, и члены фракции левых эсеров были арестованы. Казармы верных эсерам частей были обстреляны из орудий, остальных левых эсеров оттеснили к Курскому вокзалу.