Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен

Психологически это был отрыв от петровской парадигмы. Можно согласиться с Т. фон Лауэ, что «большевистская революция… представляла собой, по крайней мере частично, прорыв в глубинных амбициях русского эго. Не согласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще. признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союз не был провозглашен высшей моделью общества»[159]. Петровская прозападная ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Старое противоречие послепетровского периода русской истории между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней (периодически менее дружественной Западу) практически исчезло.
Мнение о свободе рук у большевиков едва ли справедливо. Уже на самой ранней стадии они ощутили, что при всем желании расстаться с царистским прошлым Россия живет в исторических обстоятельствах, складывавшихся столетиями, что вокруг революционного Петрограда не политический вакуум, а подверженная колоссальной инерции совокупность обстоятельств. Европоцентризм не мог уйти как чуждый дым на русском пепелище. Система образования, содержимое библиотек — да и само российское мировосприятие не позволяло сделать разрыв животворным и мгновенным. Да и следовало ли их так целеустремленно обрывать? Не помощь братьям по классу, а собственное выживание объективно стало главным пунктом повестки дня Советской России уже в 1918 г. Ленину и его соратникам пришлось столкнуться прежде всего с проблемой национального выживания, имевшей лишь косвенное отношение к марксистской догме.
Исторический опыт России, ее многовековая направленность развития не могли быть изменены никаким декретом. Стало ясно, что никакая нация, даже в революционной фазе своего развития, не может осуществить полный обрыв связей с прошлым, проигнорировать мудрость всех государственных деятелей прошлого. Главная задача оставалась прежней: выйти из круга отсталости, войти в круг мировых лидеров. Хотя цели новых вождей России были универсальными, они сразу же оказались в положении, когда обстоятельства продиктовали им необходимость безотлагательных действий в национальных рамках. Даже с точки зрения мировой революции следовало сохранить плацдарм этой революции. И уже в Брест-Литовске им приходилось решать задачи не только интернациональные, но и сугубо национальные.
Советское правительство, имея на руках не так много карт, пыталось использовать по-своему бывших западных союзников. Троцкий начал довольно тонкую игру относительно возможности посылки на прежний русский Восточный фронт войск антигерманской коалиции. Он был даже не против приглашения сюда японцев, но такой поворот дел следовало обставить должным дипломатическим образом. В качестве обязательного условия Запад должен будет в какой-то форме признать московское правительство. Лишь тогда можно будет приступить к составлению военно-мобилизационного расписания — когда, где и сколько воинских частей японцев можно будет разместить в Европе, перевозя их через Урал. Москва при этом явно пыталась использовать страх Запада перед грядущими ударами Людендорфа.
Глава вторая
ШАНС ЛЮДЕНДОРФА
БЕРЛИН
Кошмар войны на два фронта для Берлина окончился и появился шанс выиграть войну. Оставив на Востоке сорок второстепенных пехотных и три кавалерийские дивизии, немцы повернулись к Западу. На Восточном фронте они собрали обильную «жатву» в виде огромного числа артиллерийских орудий, снарядов, пулеметов, патронов. Еще более усовершенствованная за годы войны германская система железных дорог позволяла концентрировать войска на избранном направлении. Теперь Людендорф собрал 192 дивизии против 178 дивизий западных союзников[160]. «Весной 1918 г. солдатам кайзера было обещано, что грядущие наступления достойно завершат список их военных триумфов»[161]. Через неделю после ратификации Советской Россией Брестского мира немцы пошли на решительный приступ Запада, чтобы успеть до боевого крещения американской армии.
 
Время решало все. Это понимали и в западных столицах. Для западных союзников самое суровое время наступило в марте 1918 г. 76-летний французский премьер-министр Клемансо, возможно, более других понимал, что решается судьба войны, судьба Франции. И британский премьер Ллойд Джордж впервые говорит не о наступательных операциях, а о стратегической обороне: дождаться американцев, полностью военизировать экономику, мобилизовать общество и ждать, когда ослабнут силы у этого титана — Германии. Из-за нехватки боевой силы англичане и французы сократили численность своих дивизий с двенадцати до девяти батальонов. Но у западных союзников превосходство в основных видах техники — 4500 самолетов против 3670 германских; 18 500 пушек против 14 000 у Германии; 800 танков против 10 германских танков.
Германские людские ресурсы были на пределе. Генералы ждали призыв 1900 г., но на него можно было рассчитывать только осенью. Немцы представляли себе угрозу прибытия американцев. Их проблемой было пройти между нехваткой ресурсов всех видов и пришествием Нового Света. Выбор места удара был тоже невелик: войска стояли примерно там же, где они остановились осенью 1914 г. Позже французы пытались пробиться через Артуа и в Шампани в 1915 г. и снова через Шампань в 1917 г. Англичане направляли свои попытки прорыва на Сомме в 1916 г. и через Фландрию в 1917 г. На счету у немцев был лишь Верден в 1916 г. Наступал момент, когда следовало бросать в бой все силы, благо у немцев они освободились на Восточном фронте. В частности, перевод германских сил с Востока на Запад обеспечил удвоение германской полевой артиллерии.
Выбор направления удара на Западе состоялся в Монсе 11 ноября 1917 г. Главную идею высказал полковник фон дер Шуленбург, начальник штаба группы армий кронпринца: если нанести удар по англичанам, то поражение их армий не будет еще означать поражения их страны. Следует ударить по французам — тогда им не помогут ни высаживающиеся американцы, ни британский союзник. Эту идею поддержал полковник Ветцель, начальник оперативного отдела генерального штаба. Местом удара должен быть Верден, победа здесь сокрушит мораль французов и лишит ее малейших шансов.
Людендорф был нехарактерно осторожен. Германских ресурсов хватит лишь на одно крупномасштабное наступление. Обязательны три условия. Первое. Наступление должно начаться как можно раньше, «прежде чем Америка сможет бросить свои силы на весы борьбы». Не позже конца февраля или самого начала марта. Второе. Удар следует нанести по англичанам. Третье. Местом нанесения удара должна быть Фландрия, где-то в районе Сен-Кантена[162].
Именно из этих мест было совершено стратегическое отступление к «линии Гинденбурга» годом ранее. Здесь много оставленных окопов, а река Сомма сама зовет выйти к морю, сбросить туда англичан. Названная «Операцией Михель», эта операция была окончательно утверждена Людендорфом 21 января 1918 г, Людендорф лично инспектировал армии, которым предназначалось осуществить «Михель». Гинденбург начертал: «Атака должна начаться 21 марта. Прорыв первой линии противника в 9 часов 40 минут утра»[163]. Необходимо было пробить оборону и идти вперед, не размышляя о флангах. Постоянной артиллерийской поддержки ожидать не следовало. В движении вперед ориентироваться на самого быстрого, а не на самого медленного[164].
ЛЮДЕНДОРФ
Вожди Германии начали готовить удар на Западном фронте сразу же после огромных по значению событий в Петрограде. В Германии царило настроение нежданного «чуда». На Запад с огромной скоростью мчались поезда, перевозившие солдат и технику Восточного фронта. Ожидание чуда было разлито в воздухе. Составы с Украины везли германскому населению долгожданное продовольствие. Глаза немцев горели, теперь они действительно верили, что Gott mit uns. Никогда с сентября 1914 г. ожидание не таило столько восторга. Фортуна повернулась к стойкой Германии, и дело ее великого командования не упустить случай. Да никто и не сомневался, что величавый Гинденбург и быстрый Людендорф упустят птицу удачи.