Разница умолчаний (СИ)

Она все еще ждала, что Ромка однажды возьмет трубку. Отправляла ему каждый день десятки сообщений, многие стирала, а потом писала снова. О том, что им надо поговорить. О том, что просит прощения за свою безобразную выходку. О том, что ей очень плохо, она не хочет, не может жить без него. Наконец, просила одолжить немного денег на первое время, потому что ей нечего есть.
Позвонила мама:
  
— Лерочка, как ты? Хочешь, я приеду? — и после небольшой паузы добавила: — Правда, обе Мартышки в садике опять какой-то вирус подцепили…
— Не надо приезжать, мам… Я справляюсь.
И добавила: «Помощь нужна живым». Но про себя. На самом деле, когда она представляла себя мертвой, становилось чуть легче — мертвые не виноваты ни в чем, мертвые не чувствуют боли, мертвым не стыдно, мертвым не надо разгребать последствия своих жизненных выборов. Однако более конкретных мыслей о необратимом она не допускала — из-за мамы. Они никогда не были особенно близки, но сейчас это значения не имело. Лера сама недавно готовилась стать матерью и твердо знала одно: ни один человек в мире не заслуживает того, чтобы пережить своего ребенка. Друзья и знакомые погрустят немного и вернутся к своим делам, а мама… нельзя так. Жизнь разбита вдребезги, болеть не перестанет, наверное, уже никогда — но надо как-то двигаться дальше, пускай даже и в беспросветный тупик.
Надюха, не спрашивая ни о чем, перевела сестре на карту семь тысяч и написала, что с получки пришлет еще.
Вернулась Гнома с четырьмя переполненным пакетами — на ее ладонях остались красные полосы от ручек. Принялась суетиться на кухне — готовить яичницу с грибами, нарезать помидоры и хлеб. Придвинула к Лере тарелку, вручила вилку, налила стакан кефира:
— Ешь давай.
Лера послушно принялась за еду. Сразу сделалось полегче. Она вдруг поняла, что все это время у нее зверски ныл желудок — но на фоне прочего эту боль она просто не замечала.
— Ты была кругом права, — признала Лера. — Я сама во всем виновата. Перестала работать, запустила себя… сделалась не ценной. Вот Ромка и променял меня на какую-то голодную прошмандовку. Виновата сама…
— Нет, не смей так думать, — очень серьезно ответила Гнома. — Предательство — это вина предателя. Не важно, какие ошибки совершил тот, кого предали. Вина всегда только на предателе, и никак иначе. Послушай, Леркин, а почему ты вообще уехала из вашей квартиры?
— В смысле «почему»? — Лера чуть не подавилась яичницей. — Мне что, надо было дальше терпеть этот трешак? Просто наблюдать, как меня вычеркивают из моей собственной жизни?
— Нет, конечно. Тебе ничего не надо было терпеть. Ты приняла правильное решение — и в тот момент, когда смогла. Я же про другое спрашиваю. Из квартиры ты почему ушла? То есть почему именно ты?
— Ну а как еще-то? — Лерка чуть улыбнулась. На обычно умную Гному нападал иногда такой вот тупняк. — Ведь мне есть где жить, а Ромке негде больше. И это в основном его квартира, он ее покупал, там и наследство его в первоначалку вложено. Я тоже что-то перечисляла на ипотеку, подниму потом банковские логи. Думаю, эти деньги Ромка мне вернет, с его премиями это не должно быть проблемой…
— Леркин, — взгляд у Гномы сделался тяжелым. — Почему ты до сих пор о нем заботишься? Он-то о тебе больше не заботится. Девочка моя, ты теперь у себя одна. О себе надо думать — не о бывшем муже. Тебе теперь насрать, где он будет жить, на что, как. А квартира — ваше совместное, приобретенное в браке имущество. Как и все деньги, которые Ромка заработал. Твои, правда, тоже, но дай угадаю — у тебя нет нихрена?
— Нихрена…
— Ну вот. Долю в этой квартире и в даче ты унаследовала, наследство при разводе не делится. А дорогущая московская хата делится пополам, и никаких гвоздей. Зачем ты тут просрочку жрешь? Что там со стартовым взносом, это надо с юристом разбираться, я знаю одного годного… но вряд ли там все оформлено так, что Роман теперь что-то докажет. Скорее всего, по закону он должен тебе половину стоимости московской квартиры. Сегодняшней, по рынку.
— Но погоди, цена там в разы выросла от той, которую мы за котлован заплатили. Ремонт, опять же. Это получается, Ромке всех накоплений не хватит, чтобы со мной расплатиться.
— Половины накоплений, ты хотела сказать. Другая половина — твоя, не забывай.
— Тем более… Ему же придется второй раз ипотеку брать… А ставки теперь уже тоже не те.
— Это не твои проблемы, Леркин. Не сможет расплатиться — пусть продает хату и под сорокет становится бомжом. Об этом надо было думать до того, как всяких шмар в койку тащить.
Лера допила кефир из папиной любимой кружки. Это, конечно, было дико, жестоко и несправедливо. Но впервые за долгое время у нее появилось ощущение, что наконец-то она может что-то сделать.
С самого начала она была в этой истории беспомощной жертвой. Отчуждение мужа, его связь с другой женщиной, разрушение планов на такого желанного ребенка — все это никак от нее не зависело. Даже ту безобразную сетевую истерику и уход от Ромки Лера не воспринимала как свое решение. Это было проделано тогда, когда других вариантов уже не оставалось, когда у нее понемногу начала подтекать крыша. Теперь Лера одновременно ненавидела себя за разрушение семьи и презирала за то, что терпела всю эту трешовую ситуацию так долго.
И вот наконец она может перестать быть терпилой.
Но ведь это Ромку добьет, с его-то здоровьем — остаться или с огромным долгом, или без жилья… Хоть он ей и изменял — такого все-таки не заслуживает.
С другой стороны… Лера представила себе смазливое личико этой дряни, когда она узнает, что вместо полностью упакованного преуспевающего айтишника с трехкомнатной хатой в центре получила погрязшего в кредитах бомжа.
Причем все это совершенно законно, даже в тюрячку не придется отъезжать…
— Да, дай мне контакт того юриста. И еще…
Лера задумалась. Юрист, с очевидностью, захочет денег, да и жрать что-то надо, и за квартиру платить, и вообще. А фототехника у нее осталась. В школах платят немного, да и первое сентября с его ажиотажным спросом на съемки она пропустила, теперь встроиться в эту систему будет сложно. Зато женятся люди круглогодично. Раньше работа на свадьбах воспринималась Лерой как нечто недостойное, пошлое, ремесленническое. В «Фотосфере» такое называли халтурой и презирали — но теперь-то терять нечего. Она больше не Ромкина жена — любимая, защищенная и обеспеченная. Надо пробиваться в жизни самой.
— Гном, помнишь, ты говорила, у тебя знакомая есть — свадебный фотограф? Ее номер тоже оставь.
***
Роман много лет мечтал о дайв-туре, но никак не мог его запланировать — Лере это было не интересно. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Давно он не чувствовал себя таким свободным — может, из-за трех, под конец четырех и даже пяти часов подводного плавания в день, может, потому, что выключил наконец треклятый телефон и впервые за долгие годы полностью присутствовал в реальности.
Каждый день Роман переваливался через борт яхты и, сделав первый вдох из регулятора, медленно уходил под воду. Зеркальная поверхность смыкалась над головой, оставляя наверху лишь искаженные отсветы солнца, а он исчезал в безмолвном, пронизанном светом мире.
Вода обнимала его со всех сторон, наваливалась, и в ушах щёлкало. Он делал несколько глотков из регулятора, и в тишине начинало оглушительно шипеть его собственное дыхание. А потом он отрывался от борта и медленно, словно во сне, уходил ко дну.
Всё, что оставалось на поверхности — суета, бесконечные проблемы, необходимость принимать тяжелые решения — отступало, оставалось за дрожащей зеркальной плёнкой. Голубизна тянулась во все стороны — бескрайняя, безразличная никого не осуждающая. Как будто он всякий раз зависал в центре огромного пустого собора.
  
Между коралловых ветвей то и дело проносились стайки рыбок-клоунов, похожих на оранжевые искры. Иногда из темноты медленно выплывал огромный групер, невозмутимо застывая в толще воды. А где-то в глубине мерцали стайки серебряных рыб, превращаясь то в живое облако, то в блестящий веер.