Тепло ли тебе (СИ)
Вообще, будь у меня на тот момент мозгов побольше, я бы понял, что контингент, на поляне собравшийся, для изгнания не очень годится. Но прошу вас, откуда у духа взяться мозгам?
“Люди пришли с яркими картинками, — размышлял я, — свечи в коробочках принесли. Может, они попробуют меня сжечь? Было бы неприятно, не люблю огонь… Человеческие детёныши наверняка пришли учиться изгнанию, не иначе. А вон те компактные пушистые волки, которых люди как-то называют, но я не помню, как — они тут наверняка, чтобы почуять и загнать меня… правда, у них пока не очень хорошо получается. Если компактный волк издаёт непонятные баркающие звуки, что это значит?..”
Ну и так далее.
Ничего не понимающий, но очень любопытный и вдохновленный, я наблюдал, как пахнущий свечами и благовониями светящийся человек в длинной одежде ходит с умным видом из угла в угол, чтобы заявить, что земля эта, значит, подлинно благословлена, и на ней случилось настоящее чудо. Остальные этому основательно возрадовались, принялись вешать на мою пихту всякие красивые разноцветные тряпочки и прочие забавные штучки. Они зажгли свечи, споро притащили несколько камней и принялись пить и есть, не забывая славить какого-то местного хранителя, благодетеля и праздничного эльфа по совместительству.
Я, в общем, только к вечеру, когда сила меня буквально переполнять начала, понял, что они вообще меня имеют в виду. И, должен признаться, то был глубокий культурный шок.
Так я, сам не пытаясь, стал духом места.
Сначала силы у меня были не то чтобы впечатляющие, должен признать. Но люди приходили каждый год, украшали моё дерево, просили о разных вещах, с некоторыми из которых я даже честно помогал, водили хороводы и зажигали маленький, домашний и контролируемый огонь, какой бывает только в мире железа.
И постепенно, могущество моё всё возрастало.
В городке моём тогда жили преимущественно ремесленники, охотники и столяры. Они частенько уезжали строить замки и прочие интересные сооружения, но всё равно возвращались, и я был рад каждому из них, как родному.
Быть духом места, считал я, в целом не так уж плохо. Весело, интересно, человеческие детёныши милые и почти всегда тебя видят, еду оставляют вкусную, фестивали в мою честь, опять же, замечательная вещь, там очень легко, затерявшись среди людей, танцевать вместе с ними… Мне нравилась эта жизнь.
Но, конечно же, как только я посчитал, что она всегда останется таковой, перемены пришли, принося с собой запах крови и железа.
* * *Люди, облачённые в железо, пришли с юга, принося с собой смерть.
Я знал о том, кто они и каковы, задолго до того, как они физически явились на нашу землю: корни доносили до нас отзвуки их шагов, деревья и травы переговаривались о том, как много железа и жадности у этих людей с собой, сколь необычны они для этой затерянной в глуши земли — и какой дурной ветер несут с собой…
Я много слышал о них ещё до того, как увидел.
Позже, уже много лет спустя, живя в мире железа, я узнал, что этих людей называют рыцарями. И много веков после тех событий, в красивых романах, они описаны, как люди благородные, смелые и могущественные.
Я, как существо, лично наблюдавшее историю, склонен думать, что люди очень любят заменять подлинное иллюзиями.
Вполне вероятно, благородные и дальше по тексту тоже среди рыцарей попадались. Как знать! Но те, кого запомнил я, были, к сожалению, ребятами не очень приятными. Нет, у них была какая — то честь, кодекс, ещё какая ерунда — но всё это относилось к таким же рыцарям, ну или хотя бы людям благородным. Остальные? Тут всё очень зависит от того, как повезёт. Но в среднем, в зависимости от того, какой синьор нынче с каким ссорился, и где какие границы проходили, грань между рыцарями и разбойниками порой варьировалась от чисто формальной до просто несуществующей.
На доспехи каждый себе должен заработать сам, в конце концов.
Позже я узнал, что тот синьор, который формально защищал нас, не так давно преставился в честном (ну, по меркам представлений конкретной эпохи) бою, и это сделало наши земли уязвимой добычей для банды мимо пробегающих рыцарей, желающих прикупить себе новые стальные перчатки к турниру. Ну и, может, прекрасным дамам чего домой под шумок притащить, чего уж.
О том, что рыцари пришли в мой город, я узнал не от корней даже, а от… Неё.
Она была внучкой того самого человека, который спал под моим деревом, того, который основал этот городок и спланировал его (выходец из гильдии архитекторов оказался, не что-то там). Юная и прекрасная (по крайней мере, по человеческим меркам и если верить людям — я их вообще только по запаху духа и различаю), она приходила ко мне каждую зиму, плясала для меня каждый фестиваль, яркая, как цветок с далёких земель. Её дух пах морозом, карамелью и яблоком…
Обычно.
Сейчас, упав на колени у моих камней, она пахла болью и отчаянием, а ещё — кровью и тоской.
Напуганный, но всё ещё не способный принимать человеческое обличье, я упал на колени по другую сторону камня, обволакивая её своей энергией, отчаянно пытаясь успокоить и согреть. Да, согреть, потому что одета она была слишком легко, и мне всё равно, но кажется, в этой эпохе такой наряд вовсе принято считать неприличным, нижним платьем, и оно к тому же порвано, и вся эта кровь…
Будто почувствовав моё прикосновение, она упала в снег в традиционном жесте полного подчинения и взмолилась:
— Хранитель, я молюсь тебе в самый тёмный час. Вся моя семья мертва, они убиты, потому что отказали этим свиньям. Я… я жива, но…
Она сдавленно всхлипнула и сжала руки в кулаки, подчёркивая некрасивые кольца синяков на запястье.
— Хранитель, ты столько лет покровительствовал нашей семье, — голос её стал твёрже, решительней и злей. — Что хочешь проси… Помоги мне. Мне самой не остановить их; мне самой не отомстить за отца и мать, за братьев и сестру. Хранитель… Помоги мне.
И я подумал о том, что те дети, которые десяток лет назад приходили ко мне, чтобы украшать моё дерево, и пели песни, теперь мертвы. Я подумал о крови и железе, о цене и вине, о том, что выбрано, и том, что будет уплачено…
Я наклонился к ней и сомкнул свои ладони вокруг её запястий, исцеляя.
— Я заключу с тобой договор, — сказал я, — я помогу и отомщу. Но ты должна в точности выполнить то, что я тебе скажу. Слушай. Слушай. Слушай…
В норме, для духа говорить с человеком — это задачка не из лёгких. Как вы сказали бы в таких случаях, многое теряется за счёт тонкостей перевода… Но тогда, не мытьём так катаньем, мы с ней поняли друг друга.
Она дала мне имя, и я принял.
Она поставила предо мной кушанья, и я отведал.
Мы встали по разные стороны от камня, лицом к лицу, испили из одной чаши, и цепь договора связала нас накрепко.
Я взял её руку в свою и увёл её под своё старое дерево — пусть теперь я владел целой рощей, и дети моей пихты росли там и тут, всё равно она была ещё жива, и ветви её всё так же послушно опустились, обнимая человека.
Некоторые истории, наверное, поистине обречены повторяться.
— Оставайся здесь до завтрашних петухов, — сказал я ей. — Не бойся ни холода, ни зверей…
— Я не боюсь холода, потому что в твоей роще мне тепло, — сказала она хрипло. — Я не боюсь зверей, потому что они не убивают просто так… Лишь людей я боюсь.
Не то чтобы я не понимал её в этом вопросе.
— У людей есть огонь и железо, — сказал я ей сочувствующе, — они пугают. После этой ночи, я не уверен, что смогу явиться снова. Но знай: под этим деревом, тебя ни найдёт ни человек, ни зверь… Ни тот, кто сочетает в себе обоих.
Она сглотнула:
— Спасибо, хранитель.
— Договор есть договор, — вздохнул я.
В конце концов, какой смысл в духе местности, если на этой местности больше никто не живёт? Значит, с какой стороны ни глянь, именно моя работа теперь — позаботиться об этих рыцарях.
Раз и навсегда.
3
Я нашёл их в таверне, пьяных, грязных и самодовольных. Их мечи обжигали даже издали, воняя кровью и смертью, их смех звучал отвратительной какофонией, и дух их пах гнилой соломой и железом.