Раскаленное эхо. Опасный поворот. Аналитик. Три недели в Париже (сборник) (СИ)

Внутри закусочной их снова встретила прохлада. Ричер повел Кармен к кабинке в дальнем углу зала. Он сел за столик и откинул голову назад, подставляя ее под струю холодного воздуха, идущего от потолочного вентилятора. Кармен села напротив, и он впервые увидел ее анфас.
У нее были потрясающие темные глаза с длинными ресницами и широкие скулы в обрамлении густых, иссиня-черных волос. Изящный ротик, слегка подведенный помадой. Кожа у нее была гладкой и чистой, цвета некрепкого чая или темного меда и как будто светилась изнутри. На самом деле она была намного светлее кожи на загорелых предплечьях Ричера, при том, что он был белым, а она нет.
— И на кого Элли похожа? — спросил он.
— На них, — ответила Кармен.
Официантка принесла воду со льдом. В руках у нее был блокнот и карандаш. Задранный вверх подбородок придавал ей заносчивый и неприступный вид. Кармен заказала кофе глясе, а Ричер — черный и горячий.
— Она вообще внешне не похожа на мою дочь, — продолжала Кармен. — Белокожая, золотистые волосы, пухленькая. Но у нее мои глаза.
— Счастливица Элли, — сказал Ричер.
Кармен слегка улыбнулась:
— Спасибо. Хочется, чтобы счастье от нее не отвернулось.
Официантка принесла заказ и удалилась, не проронив ни слова.
— Я ведь когда-то любила Шлюпа. Он был большой, красивый и очень улыбчивый. Мы были молоды, а Лос-Анджелес — это такое место, где все мечты сбываются.
Она распечатывала соломинку и на мгновение прервала свое повествование.
— Я не из тех мексиканочек, которые боятся, что их не примет белая семья. Я беспокоилась о том, примет ли моя семья этого гринго. Я родилась в Нале на четырехстах гектарах земли. Мы всегда были самыми богатыми людьми в округе. Мы сами нанимали на работу белых. Поэтому я волновалась, как мои родители отреагируют на этот брак.
Ричер отхлебнул кофе.
— И как они отреагировали? — спросил он.
— Они просто обезумели. — Она отпила из своей чашки. — Я была беременна, и это ухудшило ситуацию в миллион раз. Мои родители практически отказались от меня.
— И что вы стали делать?
— Мы поженились. Окончили университет. Несколько месяцев прожили в Лос-Анджелесе и уехали оттуда лишь за месяц до рождения ребенка. Шлюп не мог найти работу. До меня стало доходить, что он не очень-то и старался. Колледж был для него четырьмя годами развлечений, а потом пришло время возвращаться и заняться папочкиным бизнесом. Я была против. Я отказалась от родительских денег и считала, что он должен поступить так же. Мы часто ссорились. Я не могла работать из-за беременности, и у меня не было ни цента своих денег. В конце концов нам пришлось тащиться в Техас и поселиться в большом старом доме вместе с его родителями и братом. С тех пор я так здесь и живу.
— И?
Она посмотрела прямо ему в глаза:
— Ощущения поначалу были такие, будто разверзлась земля и я оказалась в аду. До этого я была принцессой и вдруг сразу оказалась никем. Они ненавидели меня, потому что для них я была грязной шлюхой, окрутившей их дорогого сыночка. Они были со мной приторно вежливы, они лишь ждали, когда Шлюп остепенится и вышвырнет меня.
— Но он, судя по всему, вас не вышвырнул.
Она не поднимала глаз от стола.
— Нет. Он меня не вышвырнул, он стал меня бить. В первый раз это случилось, когда я еще носила Элли. Он ударил меня кулаком по лицу и рассек губу. Но тут же раскаялся, отвез меня в больницу, всю дорогу просил прощения и умолял никому не рассказывать о том, что произошло. Он выглядел таким пристыженным, что я согласилась. Мне в любом случае не пришлось никому ничего объяснять, потому что, как только мы приехали, у меня начались схватки. На следующий день родилась Элли.
Ричер наблюдал за ее лицом:
— И что потом?
— Потом он снова начал меня бить. Я слишком много внимания уделяла ребенку; я не хотела заниматься сексом, потому что швы еще болели. Он заявил, что в результате беременности я поправилась и подурнела. И он заставил меня в это поверить. Так продолжалось два или три года. Я считала себя виноватой и пыталась исправиться.
  
— А как реагировала его семья?
Она отодвинула от себя полупустую чашку.
— Они ничего не знали. А потом умер его отец, и стало еще хуже. Он был в доме единственным вменяемым человеком. Теперь там остались только его брат и мать. Он отвратителен, а она просто ведьма. И они до сих пор ни о чем не подозревают. Все происходит втайне. Шлюп слишком самолюбив, чтобы согласиться с ними в том, что он совершил ошибку. Поэтому чем больше они на меня нападают, тем он искуснее притворяется, что любит меня. Он вводит их в заблуждение. Дарит мне подарки. Они знали, что я хочу лошадей, и он мне их купил, чтобы хорошо выглядеть в их глазах, а на самом деле — чтобы можно было объяснить появление синяков. Они знают, что я еще только учусь ездить верхом. На это в стране родео списывается многое: и синяки, и сломанные кости.
— Он ломал вам кости?
Она кивнула:
— Ребра. Левое предплечье. Ключицу. Челюсть. Мне имплантировали три искусственных зуба.
— А почему вы здесь остались? Почему просто не уехали?
Она тяжело вздохнула и отвернулась.
— Не знаю, — прошептала она. — У меня на руках был новорожденный ребенок и ни цента денег. Ни цента. У меня совершенно не было друзей. Я круглые сутки была под присмотром. Я не могла даже приватно позвонить по телефону.
Ричер не сказал ничего. Она подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза:
— Я могла бы уехать, если бы оставила здесь Элли. Шлюп сказал мне, что, если я оставлю ему ребенка, он оплатит мне дорогу в любую точку земного шара. Но я на это не соглашаюсь, поэтому он бьет меня. Каждый день.
Ричер посмотрел на нее через стол. Вырез ее платья съехал немного в сторону, и он смог разглядеть утолщение у нее на ключице. Никаких сомнений — залеченный перелом. Но ее спина была абсолютно прямой, голова высоко поднятой, взгляд дерзким, и, вообще, ее поза что-то ему напоминала.
— Он бьет вас каждый день? — спросил он.
Она закрыла глаза.
— Ну почти. Не буквально. Но обычно три-четыре раза в неделю. Ощущение такое, что это случается ежедневно.
Ричер довольно долго молчал, глядя прямо ей в глаза.
— Вы сочиняете, — вынес он свой вердикт.
Кармен отвернулась к окну. На щеках у нее выступили красные пятна. «Ярость, — подумал Ричер, — или смущение».
— Почему вы так решили? — спросила она.
— Нигде на вашем теле нет следов синяков. Кожа чистая. Вы легко двигаетесь, значит, нигде не болит. Ваши движения не скованны и естественны.
Она кивнула: 
— На протяжении пяти лет все было так, как я вам рассказала. Но полтора года назад все прекратилось. Я должна была кое о чем умолчать, чтобы вы меня выслушали.
Он пристально смотрел на нее:
— Так я слушаю.
— Но ведь вы мне все равно поможете?
— В чем?
Она ничего не ответила.
— Что вы ощущали, когда вас били? Физически.
Кармен задумалась:
— Смотря куда попадали.
Она знала, что в разных местах больно по-разному.
— В живот, — уточнил он.
— Меня сильно рвало. С кровью.
Она знала, что значит получить удар в живот.
— Так почему он остановился?— спросил он.
Кармен притихла, как будто опасалась, что все вокруг на нее смотрят.
— Мы можем ехать? — спросила она. — Путь неблизкий. — Разве я еду с вами?
— В этом же весь смысл. Выслушайте хотя бы всю историю до конца, а потом решайте. Если вы не захотите ехать в Эхо, я высажу вас в Пекосе.
— О’кей.
— Спасибо.
Он ничего ей не ответил.
  
 ГЛАВА III
 
Они ехали по нескончаемой пустой дороге. Солнце почти дошло до зенита. Ричер прикинул, что едут они на юг, а времени было что-то около полудня. Рекламные щиты вдоль дороги обещали бензин и удобства где-то далеко впереди.
— Вы не голодны? Если не будем останавливаться, успеем забрать Элли из школы. Я не видела ее со вчерашнего дня.