Правильный ход (ЛП)
Он не отвечает мне, поэтому я отвлекаюсь от фотографии и обнаруживаю, что он смотрит на меня, и только когда я полностью завладела его вниманием, он говорит: — Потому что, когда жизнь или работа становятся слишком напряженными, слишком подавляющими для меня, я вспоминаю, кто важнее всего. И это ты, Миллер… — он качает головой. — И это там, потому что я так чертовски влюблен в тебя, что слишком больно не иметь возможность видеть тебя каждую секунду.
Я отчаянно качаю головой, как будто слова исчезнут, если я это сделаю. — Нет, это не так.
У нас были правила, которым я хотела, чтобы он следовал. Правила, которые были установлены, чтобы я не причинила ему боль. Я могу смириться с собственным разбитым сердцем, но я не могу жить, разбив его Каю. Это случалось слишком часто в его жизни.
— Я.
Он вскидывает руки в знак поражения. — Я чертовски люблю тебя, и мне жаль, что ни мой сын, ни я не могли контролировать свои чувства к тебе. Мне жаль, что это последнее, что ты хотела услышать, но я не сожалею о том, что сказал..
— Кай, — кричу я, и новые слезы текут по моему лицу. — Ты не можешь. Мы просто… мы были втянуты в это. У нас были правила.
— К черту твои правила, Миллер! — выпаливает он, расхаживая по коридору, ведущему в его комнату. — Я не прошу тебя любить меня в ответ.
Но я люблю.
— Но я не собираюсь продолжать притворяться. Я знаю, это последнее чего ты хотела, но я не собираюсь извиняться. Ты мой любимый человек, Миллер, и впервые у меня был кто-то для меня. У меня был тот, кто заботился обо мне. После столь долгого одиночества у меня наконец-то появилась ты.
— Я не заботилась о тебе.
Я отчаянно качаю головой. — Ты был единственным, кто заботился обо мне.
— Ты заботилась о моем сердце, Миллс, а я заботился о твоем.
Тыльной стороной ладони я пытаюсь вытереть лицо, но дурацкие слезы не прекращаются.
— Черт, — выдыхает он. — Я не хотел тебе говорить, потому что знал, что это напугает тебя и заставит сбежать. Но, думаю, это уже не имеет значения, потому что ты все равно завтра уезжаешь.
— Тебе нужна семья, в которой ты мог бы растить своего сына. У меня этого нет, Кай.
Клянусь, я ищу что-нибудь, что могло бы отговорить его от его чувств. — У меня есть только я.
— Я хочу только тебя! У нас уже есть семья, Миллер. Мои друзья, команда, твой папа. И ты. Я просто хочу тебя.
— Я не хотела причинять тебе боль, — взвизгиваю я. — Я все время знала, что ухожу, и позволила тебе привязаться. Я позволил себе привязаться, и теперь я просто еще один человек, который собирается покинуть тебя.
Кай заходит на кухню, опершись руками о столешницу перед собой. Кухня, где прошла большая часть моего лета. Где было создано так много моих любимых воспоминаний.
— Миллер, ты не просто какой — то человек.
Он не смотрит на меня, его внимание приковано к полу, и я ловлю первую слезу, упавшую из-под его очков на пол. — Ты поставила меня на первое место, когда я забыл, как это делается. Ты напомнила мне, каково это — быть важным, быть первым выбором. Я знаю, ты хотела чтобы все было легко и отстраненно, но ты, блядь, здесь.
Его пальцы касаются груди, постукивая по ней пару раз, голубые глаза встречаются с моими и полны боли. — Ты везде, и когда ты завтра уедешь, я все равно буду видеть тебя везде. На этой кухне. В комнате Макса. В моей постели. В нас нет ничего простого. Это чертовски неприятно Миллер, знать, что часы отсчитывают секунды до того момента, когда тебя у меня больше не будет, но я бы сделал это снова. Я бы влюбился в тебя еще раз. Я бы снова разбил себе сердце, потому что любовь к тебе была одним из двух величайших сюрпризов в моей жизни.
То, что он сравнивает меня с самым важным человеком в его жизни, заставляет меня запрокинуть голову, пытаясь отдышаться.
Руки Кая сжаты в кулаки на прилавке, плечи опущены, он побежден. Он согнулся в агонии, физическое воплощение того, что я чувствую.
— Если бы я мог… — продолжает он, качая головой. — Я бы преследовал тебя. Я бы проводил каждый день в самолете, чтобы добраться до тебя, даже если бы это означало, что я смогу поцеловать тебя только один раз, прежде чем мне придется лететь обратно в Чикаго. Я бы провел свое межсезонье, живя в отеле или в твоем гребаном фургоне, просто чтобы быть рядом с тобой, но теперь я принимаю решения не только за себя. И из-за этого я не хочу, чтобы ты что-нибудь говорила. Не говори мне, любишь ли ты меня, и черт возьми, — он выдыхает болезненный смешок. — Пожалуйста, не говори мне, если это не так. Но особенно не обнадеживай меня, потому что, если ты это сделаешь, у меня такое чувство, что я буду гоняться за тобой по всей стране, пока тебя не поймаю.
Не в силах держаться от него на расстоянии, я проскальзываю у него под мышкой, чтобы встретиться с ним грудь в грудь. — Кай, — шепчу я, задыхаясь и ошеломленная его признанием.
Мне так много хочется сказать, но когда я заглядываю ему в глаза, подыскивая нужные слова, он просто качает головой, умоляя меня молчать. Поэтому вместо этого я приподнимаюсь на цыпочки, притягиваю его к себе, чтобы он встретился с моими губами, целую его так, чтоб он понял, как сильно я его люблю.
Откидываясь назад, я провожу двумя большими пальцами по его щекам, прежде чем снять с него очки. Он такой красивый, такой мой. По крайней мере, на сегодняшний вечер.
В последний раз.
— Пожалуйста, — шепчу я, ища его взгляд.
Он хихикает, но без тени юмора. — Мы устали играть в недотрогу, Миллс. Тебе никогда не нужно спрашивать.
Вытягивая шею, он завладевает моими губами в обжигающем поцелуе, одновременно поднимая меня с пола и неся в свою комнату.
Он укладывает меня на свою кровать так нежно, так благоговейно, прежде чем устроиться между моих раздвинутых ног, ни разу не оторвав своих губ от моих. Его грудь уже прижимается к моей, когда я пытаюсь впитать все это. Каждый нуждающийся поцелуй, каждое нежное поглаживание.
В каком-то смысле это жестоко — побаловать друг друга в последний раз. Осознание того, что это все, что было в последний раз, тяжелым грузом повисло в воздухе.
Кай отводит мои руки от своей майки, которая на мне, и все, о чем я могу думать, — это тот день на поле, когда он сказал мне, что ему нравится видеть красивых девушек в своей майке, и также нравится снимать ее с них. Но на его лице нет той дерзкой ухмылки, которая была на нем в тот день. Сегодня вечером его лицо искажено мукой, когда он снимает с меня свою фамилию.
Когда я снимаю с него рубашку, я прокладываю дорожку из поцелуев вверх по его животу и груди, его стройные мышцы сокращаются в результате всего этого. Он гладит меня по щеке, снова притягивая мой рот к своему, тяжело дыша напротив моих губ.
Каждое движение томное, сосредоточенное.
Мы целуемся дольше, чем когда-либо. Мы прикасаемся и исследуем. Мы просто делаем больше, больше всего, чтобы растянуть эту ночь как можно дольше.
— Расстегни мой ремень, — шепчет он мне в губы.
Я делаю, как он просит, пока мы продолжаем целоваться, поглаживая языками, ища друг друга.
Когда его штаны соприкасаются с полом, он раздевает меня таким же исследовательским способом, целуя каждый дюйм моей кожи и боготворя мое тело, пока мы оба не оказываемся обнаженными, извивающимися и желающими.
Бедра Кая прижаты к моим, его твердая длина трется прямо там, где я хочу его, пока мы целуемся и испытываем боль.
Он тянется к тумбочке рядом со мной, но я кладу руку на его руку, останавливая его.
Его смущенный взгляд встречается с моим.
— Я принимаю противозачаточные.
— Миллер…
— Пожалуйста, Кай. — поглаживая его по щеке, я привлекаю его внимание. — Ты нужен мне, весь ты. Один раз. В последний раз.
Его горло шевелится от глубокого сглатывания. — Ты уверена в этом?
— Да, но только если это то, чего ты тоже хочешь.
Он мгновение изучает мое лицо. — Я хочу этого.