Оторва. Книга седьмая (СИ)
Стюардесса нервно сглотнула и вытащила из кармана длинный пакетик толщиной с карандаш.
Нескафе. Ну надо же! Они уже в семьдесят седьмом году верили, что он думает про нас.
— А в зёрнах есть? Молотый?
— Так это и есть молотый, — продолжая удивляться, сказала Жанна.
— Какой на хрен молотый? Молотый не растворяется! Давай этой дряни три пакетика на чашечку и без сахара.
— Три? — Наталья Валерьевна наклонилась ко мне. — Ева, это очень вредно.
Бортпроводница, кинувшись было в тамбур, замерла, оглянувшись.
— Три, три, — подтвердила я.
Но даже три пакета на чашку его лучше не сделали. Правильно: если дерьма будет три кучки, оно вкуснее не станет.
— Самолёта больше нет, — сказал старлей, вглядываясь в темноту. — Кто-то видел, когда он исчез?
— Какая разница? — спросила я, делая глоток кофе. — Какая гадость! Из бамбука его делают, что ли?
— Ева, — Наталья Валерьевна пристроилась рядом и почти шёпотом спросила, — ты точно умеешь управлять самолётами?
— Не переживайте, как-нибудь сядем, — кивнула я и сделала ещё один глоток. — Сейчас приёмник заработает, свяжемся с землёй, и всё будет тип-топ.
Разумеется, я не была в этом уверена, но мне бы стало легче, если в самолёте началась паника? А так они на пару своими корочками успокоили бортпроводниц. Это я так думала. Во всяком случае, в салоне было спокойно. Даже несколько человек спали. Какое-то время плакал ребёнок, но потом и он затих. Екатерина Тихоновна несколько раз выглядывала в салон и, оборачиваясь к нам, на несколько секунд закрывала глаза, давая понять, что всё спокойно.
А потом ещё и на словах сообщала всё, что удалось разглядеть.
— Нашёл! — внезапно сказал Виталик, показывая в руках пучок разноцветных проводов.
— Молодец, — похвалила я. — Соединяй.
* * *Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года, 00 часов 25 минут.
Контрольно-диспетчерский пункт.
Слуцкий стоял около открытой форточки, нервно курил и в который раз прокручивал в голове разговор с Ильюшиным. Что происходило на борту лайнера, понять было абсолютно невозможно.
Они не стали говорить открыто, чтобы не привлекать к разговору лишнее внимание, а действовали строго в рамках.
«Курс 380, азимут 22. Наблюдаю справа от себя цель. Десятый», — доложил Ильюшин.
«Десятый. Курс 380, азимут 22. Понял. Обстановка?»
«Наблюдаю яркий фонарь. Оба летуна не жильцы. Народу под фонарём как блох на собаке. Десятый».
Под фонарём подразумевалась кабина экипажа, застеклённая часть. Яркий фонарь означал, что внутри горел свет, и Ильюшин смог детально всё рассмотреть. Каким-то образом убедиться, что оба пилота мертвы, а в кабине полно посторонних людей.
«Десятый. Что в салоне?»
«Шторки. Десятый».
Кто-то предусмотрительно закрыл в салоне шторки, и выяснить обстановку не получилось. И так как Ильюшину там больше делать было нечего, генерал дал команду «отбой».
«Десятый. Возвращайся».
Слуцкий прикурил ещё одну сигарету, пытаясь разыскать хоть какой-то выход из создавшейся ситуации, когда к нему подошёл полковник Звягинцев и негромко доложил:
«Борт 6715 на запросы продолжает хранить молчание. МиГ-25 нам больше не подчиняется. Управление его действиями взяла на себя Москва. До точки соприкосновения 5 минут».
Генерал раздавил окурок в пепельнице и, ни слова не говоря, направился к дверям, когда майор Коротков внезапно поднялся со своего места, стянул с головы наушники и сказал:
«6715 на связи, только они нас не слышат», — и он щёлкнул тумблером на столе.
И тут же в помещение ворвался девичий голос из всех динамиков:
«Я борт 6715. Земля, меня слышит хоть какой-нибудь диспетчер или вы все сегодня обдолбанные? Ау! Эй, хренов бортмеханик, ты уверен, что нас слышат? Вообще тишина в эфире».
«Сейчас, сейчас. Но они точно должны нас слышать. Сейчас ответят», — раздался в ответ слегка дребезжащий голос.
«Я 6715. Эй, алло! Кто-нибудь, ответьте! Мы немножко заблудились в космосе и хрен знает, куда летим. Нас сопровождает истребитель. Эй, на „Сушке“, ты тоже глухой? Слушай, дистрофик, мама у него! Нет связи, ты понимаешь это или нет? Если ты немедленно не установишь связь, я тебя лично выброшу в форточку!»
«Ева, пожалуйста, не кричи».
От звука последнего голоса у генерала пересохло в горле. Он сделал шаг к столу и замер, глядя на майора. Из тысячи голосов он бы узнал этот голос.
— Катя!
* * *'Придумала тоже: «не кричи». Да чтоб они знали, как меня накрыло! Перед глазами мельтешили чьи-то руки, ноги. Казалось, в кабине вообще творился бедлам. Я на мгновение прикрыла глаза, вздрогнула и громко крикнула. Нет, я скорее заорала, перекрывая все звуки, как сирена.
— Всем немедленно сесть и пристегнуться! Выполнять! Немедленно! Жанна!
И едва лицо бортпроводницы появилось в проходе, закричала и ей:
— Всем занять свои места и пристегнуться немедленно!
И двумя руками стала вытягивать хлястик, чтобы ремень безопасности хоть как-то смог меня удержать.
— Инженер долбаный! Застегнись немедленно!
Оглянулась. Обе женщины и старлей лихорадочно обматывали себя ремнями, а вот Виталик продолжал копаться в проводах.
— Пристегнись, сука, если не хочешь, чтобы мы все сдохли!
Какая была связь между ремнём безопасности и безопасностью самолёта в целом, он не понял, но тут мне на помощь пришла Наталья Валерьевна, которая смогла дотянуться до инженера и отвесила ему подзатыльник, после чего он тоже пристегнулся.
Прошло около минуты, и все с замиранием сердца эту минуту смотрели на меня и, как показалось, даже не дыша. Зрачки увеличились до максимальных размеров и периодически переглядывались друг с другом. Походу, я своим криком их напугала до чёртиков, но, слава Богу, это не сказалось на их умственных способностях. Сели, пристегнулись и молчали.
— Ева, — прошептал старлей, — что случилось?
Я ответить не успела. Самолёт вздрогнул, и показалось, всё пришло в движение. Тряска началась, хуже чем езда по бездорожью. Скрип, гул, треск. Было впечатление, что корпус самолёта прямо сейчас расколется пополам.
— Что это? — громко спросила Наталья Валерьевна.
Откуда же мне знать, что это? Вероятно, сравнимо с подводной лодкой, которая опускается на недопустимую глубину, и её начинает плющить толщей воды. Но мы ведь в воздухе.
— Это турбулентность, — неуверенно пробормотал Виталик, почему-то глядя в потолок.
Или он тоже начал ощущать себя на подводной лодке? И все дружно, задрав головы, направили свои глаза вверх.
Я снова мазнула взглядом по приборам и датчикам, пытаясь понять, что меня напрягает и что внутренний голос пытается подсказать.
Взгляд задержался на высотомере. Какое-то время назад было 11600, а вот сейчас 11400. Сколько прошло с тех пор? Может, десять минут, а может, и двадцать. Некогда мне было разглядывать приборы, да и двести метров для нашего лайнера с его габаритами — это ничто.
Удар страшной силы бросил самолёт в сторону, будто какой-то гигант огромной кувалдой врезал по борту, и если бы я не была как следует пристёгнута, вероятнее всего, вылетела из кресла. Да и остальные отправились бы в полёт, сталкиваясь друг с другом.
Завыли громко сирены, заморгали красные лампочки, и со всех сторон раздались крики:
— В самолёте взорвалась бомба!
— Пожар!
— Горим!
— Мы падаем!
— Ева! Сделай что-нибудь!
* * *Подмосковье. Аэродром Жуковский. 26 июня 1977 года. 00 часов 30 минут.
Контрольно-диспетчерский пункт.
Последние слова, раздавшиеся в колонках, были: «Ева! Сделай что-нибудь!»
Генерал был уверен, что не ослышался. Сначала его жена назвала это имя, а теперь ещё один женский голос. И, вероятнее всего, эта самая Ева перед этим раздавала приказы на повышенных тонах, словно предвидя катастрофу. Кто это такая?