Чудовища, рожденные и созданные

Сейчас я чувствую то же самое.
Мать наклоняется ко мне, кладя ладонь на мою руку.
Я выдавливаю из себя одно слово:
– Нет.
Папа говорит:
– Я не спрашиваю.
– А ты хоть раз спросил, чего мы хотим? – кричу я, поднимаясь. Стол сдвигается, остатки ужина рассыпаются по полу.
– Корал! – одёргивает меня мама.
– А что, ты поступишь по-своему, даже если сестра из-за этого умрёт? – говорит папа. – Когда мы не сможем заплатить и за такую мелочь, как проклятые обезболивающие? Аптекарь придёт за деньгами через неделю. У нас не осталось ни гроша! Если он потащит нас к судье, если мы потеряем конюшню, то окажемся на улице.
Это удар под дых. Может, в этом доме голые стены и он даже не подключён к центральному водоснабжению, что не годится для обслуживания стойл, но здесь мы в безопасности. От сурового солнца и жестокого океана. От существ, которые убили бы нас прежде, чем мы бы сделали вдох.
– Речь не об этом.
Папин взгляд становится жёстче, голос опускается ещё ниже.
– Именно об этом, если не сделаешь, что тебе велят.
– А что сделал ты? – По лицу стекают горячие слёзы обиды, но я их не смахиваю – руки слишком дрожат. – Чем занимаешься ты, пока мы с Эмриком снова и снова рискуем жизнями в море? Ты хоть раз что-нибудь сделал, папа?
Он заносит руку для удара, и мать встаёт между нами.
– Варман, нет! Она дитя! Не ведает, что говорит.
Не представляю, сколько мужества ей на это потребовалось. Моя мать – сломленная женщина. Папа винит её во всём: когда нам не хватает еды, когда Лирия кашляет так сильно, что мы боимся, что это конец, когда буйствует марилень. Во всём. Она старается отнекиваться и всё отрицает, но мы-то знаем. Мы видим её склонённую голову, поникшие плечи. Как она соглашается с любыми требованиями отца, никогда не повышая голоса.
И всё же сейчас она перечит уничтожившему её человеку, чтобы защитить меня. Вероятно, именно эта деталь – лицо матери, посмевшей ему возразить, – приводит отца в чувства.
Его глаза наливаются кровью. На лбу пульсирует вена.
Я хочу, чтобы он ушёл.
Должно быть, отец прочитал это по моему лицу, потому что бросает мне в ответ:
– Марш в свою комнату! Живо!
Пойди я в самом деле к себе, непременно бы что-нибудь поломала. Так что вместо этого я заглядываю к Лирии.
На ней одна из моих старых рубашек и юбка из лоскутов, сшитая для неё мамой. Я сажусь на край матраса, принадлежавшего прежде мне. Уставшие мышцы кричат от облегчения: я наконец-то присела и не двигаюсь.
– И как только ты сохранила причёску? – Лирия надувает губы. Большие глазёнки, обрамлённые короткой чёлкой, широко раскрыты. Она ещё слишком мала для татуировок. – Я думала, ты чуть не умерла.
– Умирание взял на себя наш очень храбрый братец.
Лирия хихикает, даже не догадываясь, насколько это близко к правде, но поворачивается на бок, пытаясь сдержать кашель.
– Я нарисовала новую картину, – говорит она тихим голосом, чтобы скрыть осиплость. – Крейн вчера принесла мне новые краски.
– Она здесь? – Я тянусь к взятому с рук столику, в котором Лирия хранит рисунки. Мы с Эмриком спасли его с чёрного рынка. На нём стоит один из синих горшков, которые я мастерю. Он украшен ракушками – Лирия их обожает. Папа собирался выбросить стол в океан, когда сообразил, где мы его раздобыли, но оставил его для удобства Лирии.
Для съёмщиков безопасность, которую дарует нам дом, – мечта. Пускай он и представлен бункером с четырьмя комнатами размером со спичечный коробок и стенами с острыми, как кости, краями. А ещё он угроза от совета Офира, который правит всеми десятью островами. Это напоминание о выпавшей на нашу долю работе. О нашем хрупком положении в великом устройстве вещей.
Папе нравится делать вид, что эта убогая роскошь не достигается ценой того, что наша семья вынуждена вечно охотиться. Как и нашим собратьям-съёмщикам, считающим нас предателями. Имя «Охотник» всегда делало своего обладателя одиноким в этом мире.
Лирия сворачивается рядом со мной калачиком, одной рукой обнимая меня за талию, и кладёт голову мне на плечо.
  
Она делала так малышкой: до того как заболела. Мы с Эмриком тайком выводили её ночью на улицу. На пляже мы разговаривали, бегали и смеялись, наблюдая за красно-жёлтыми звёздами Огненного Корабля, мерцавшими в небе, словно огоньки свечей. Ночь – это время, когда остров Солония подвержен прихотям амфибий вроде мариленей, поэтому после заката действуют ограничения. Но ещё ночь – это время, когда мы можем дышать и позволять ветру самозабвенно осыпать нашу кожу поцелуями.
Я пролистываю рисунки.
– Ты нарисовала святилище?
За официальной границей города, в конце песчаной косы, находится реликвия прошлого Офира: эмпирейское святилище. Сверкающий чёрный гигант, святилище, – одно из чудес света. Оно расположено на том самом месте, где потерпело крушение тысячу лет назад, перевозя мореплавателей, наших эмпирейских старейшин. Сферическая конструкция, собранная деталь за деталью из обломков корабля историками и рабочими, теперь частично музей. Какой бы метод ни приводил подлинник в движение, он сгинул вместе с мудростью эмпирейских старейшин.
Меня поражает, какое странное это явление – случай. Что, если бы святилище потерпело крушение в каком-нибудь другом месте? Прямо в океане? Посреди голодных рапторов?
Появилась бы я тогда на свет?
Эта мысль отрезвляет.
Я улыбаюсь Лирии.
– Красиво.
– Ты единственная, кто догадался! – восклицает она, садясь прямее. В глазах сияет восторг. – Эмрик решил, что это странное облако.
Мы вместе хихикаем над тонким наблюдением брата.
Следующий рисунок – набросок арены. Или то, как Лирия её себе представляет, ведь сестрёнка вообще-то ни разу не была на гонке славы.
– Думаешь, я попаду туда в этот раз?
Четыре года назад, когда проходил последний турнир, ей было всего три, она тяжело болела и была слишком слаба.
– Надеюсь, да.
Гонка славы – единственное крупное событие на острове. Оно включает в себя столько всего: празднования, парады, гуляния. Помимо ставок и убийств, разумеется. Десять земельщиков рискуют жизнями, управляя колесницами, запряжёнными беспощадными мариленями, которые держат будущее возниц в своих челюстях. И один из этих земельщиков становится чемпионом, получая столько золота, сколько ему до конца дней не истратить.
Подобная победа способна изменить судьбу семьи на несколько поколений вперёд.
Каково было бы жить в особняке под землёй? Ни в чём не нуждаться?
Не сражаться в океане?
– А как же съёмщики? – спрашивает Лирия, немедленно возвращая меня обратно на поверхность.
Я пожимаю плечами.
– Мы наблюдаем за гонкой.
Съёмщики не участвуют в турнире – это одно из негласных правил, которые не подвергают сомнению и уж тем более не нарушают. Помню, как однажды видела на базе потрёпанный исторический манифест о гонке славы. В нём нигде не говорилось, что съёмщикам запрещено участвовать. И всё же это делают только земельщики.
– Очень жаль. Ты так хорошо заботишься о мариленях. Ты бы выиграла, если бы участвовала, – говорит Лирия с искренностью ребёнка, которого всю жизнь оберегали от солнца. Я вздыхаю и перехожу к следующему рисунку. Сердце подскакивает к горлу. – Он не закончен, – пищит сестрёнка и тянет руку за наброском.
Я уворачиваюсь, чтобы она его не выхватила.
– Что это?
Автопортрет, судя по чёлке изображённой девочки. Она плавает под толщей воды. Глаза закрыты.
Лирия смотрит на меня в ответ большими глазами.
– Что происходит, когда умираешь?
– Не знаю.
– Думаешь, я умру?
– Что? Нет. Дети не умирают. Старики – да.
– Но я болею.
– Ну, ты можешь заболеть, это верно. Но не умрёшь, пока тебе не исполнится сто лет. Разве я не рассказывала тебе про Горькоцвету? Ей сто лет. – Откуда она этого нахваталась? Рёбра сжимаются с каждым вдохом.
Лирия пожимает плечами. Напряжение позади глаз нарастает.