"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Николай Иванович внезапно легко выбрался из кресла и подал мне обе руки:
— Давай покажу!
Я протянула ему руки и не успела встать со стула, как он поднял меня, словно пушинку.
— Смотри мне в глаза и забудь о шагах: это моя забота.
Он спокойно завладел моим взглядом. Мягко улыбнулся, и, хотя глаза его оставались серьёзными и холодными, как обычно, я буквально провалилась в немое общение. Не было ни привычных мне чётко «слышимых» мысленных формул, ни мыслеобразов, ни считывания эмоций. Мы вышли на какой-то другой уровень. Звучала медленная мелодия. Николай Иванович вёл меня довольно просто, но мы и кружились, и по прямой шли, и куда-то вбок. Я ни разу не сбилась. Параллельно в моё сознание ничем не ограниченным потоком лилась информация. В тот момент я могла бы ответить на любой вопрос о самом товарище Бродове и о тех знаниях, что хранятся в его голове. Однако именно в тот момент я не имела ни малейшего желания задаваться вопросами и искать ответы, поскольку и так знала всё. Открытая тогда информация поныне со мной, и я получу любой ответ, если, конечно, задам правильный вопрос.
  
Сознавал ли он, насколько глубоко открывает мне доступ в своё сознание? И если да, то зачем он так рисковал? Я не знаю до сих пор. Я почему-то боюсь узнать.
Но как же мне пригодился впоследствии тот урок, преподанный товарищем Бродовым! Всякий раз танец глаза в глаза приносил плоды, многократно превосходившие ожидания…
Понятное дело, Николаю Ивановичу пришлось после этого потанцевать с каждой из девчонок, что их несказанно порадовало.
Новый год не у одной меня остался в памяти тёплым лучиком счастья.
Николай Иванович переоценил свои силы, когда спланировал деятельность на два фронта: руководство лабораториями и организацию засылки первой партии разведчиков с нейроэнергетической подготовкой. Пришлось часто летать. Он пользовался специально данным ему правом в любой момент запрашивать самолёты из авиационных частей, находившихся в ведении НКВД. Гонять ради одного человека крупный комфортный транспортник никто бы ему не позволил. Оставалось садиться в кресло штурмана многоцелевых Р либо забираться в Пе-2.
Полёт длился часами, потом — посадка для дозаправки или смены машины — и дальнейшее многочасовое испытание. Холод, болтанка, перепады давления; плохой вестибулярный аппарат, давний порок сердца. Он каждый раз прилетал больным, с трудом скрывал это и не менее суток приходил в себя. Вдобавок группа в данный момент дислоцировалась в горной местности. Высота — около трёх тысяч. Молодёжи — хоть бы что, а Николай Иванович замечал нехватку кислорода, и привыкание не наступало.
Одно дело — время от времени бросить небрежно: «Девчонки, подлечите: что-то сердце шалит, что-то голова разболелась». Никто не воспринимает этих сеансов исцеления всерьёз, кроме Лиды и Жени. Остальные принимают за чудачество здорового в целом человека — что ему и требовалось. Совсем другое дело — тяжёлые, сутками длящиеся скачки кровяного давления с ломотой под лопаткой, с изнурительными головными болями, с продолжительными головокружениями — до темноты в глазах. Стоит всей этой симптоматике «всплыть», стоит кому-нибудь узнать, как часто товарищ Бродов находится, по сути, в нерабочем состоянии — информация тем или иным путём уйдёт наверх.
Взять, например, чудесную девушку Серафиму. Если ей ничто не мешает помогать Николаю Ивановичу наблюдать за её собственными подругами, товарищами по работе, то что же ей помешает информировать более высокое начальство о жизни и деятельности самого Николая Ивановича? О врачах, к которым стройными рядами ходит лечиться весь высший комсостав ведомства, и говорить не приходится.
Наверху же, получив информацию, не станут разбираться, какой объём работы и какого качества товарищ Бродов фактически успевает выполнить — даже в те часы и дни, когда ему представляется гораздо более предпочтительным лечь и умереть. Велика вероятность, что из самых добрых побуждений его отстранят от руководства лабораториями, но назначат консультантом. И останется ему, отдохнувшему и окрепшему, сцепив зубы, наблюдать, как «новая метла» перекраивает, неизбежно рушит и выметает в качестве устаревшего хлама всё, им созданное.
Так что с недавних пор Николай Иванович стал изменять старой доброй привычке к максимальной открытости личной жизни: стал недомогания свои — оптом и в розницу — скрывать. Мера вынужденная и сугубо временная.
Следовало скорее воссоединить две группы. Нужно было в кратчайшие сроки осуществить заброску Таисии. Уже давно было принято решение, что Игорь пойдёт отдельно и совершенно другим путём. Тасе хватит пары месяцев, чтобы завершить подготовку. И между прочим, коридор, который для неё тщательно спланировали, не вечен. Война наползает и с востока, и с юга. Положение может в одночасье перемениться.
Николай Иванович провёл все необходимые консультации и согласования, и срок начала операции был определён. Нелегальщики начали подготовку обеспечения…
— У нас она получит псевдоним Немезида.
Бродов недоумённо поднял брови. Могущественная богиня справедливости и возмездия? Почему?
— Какая ж из Таськи Немезида?!
Собеседник отмахнулся:
— Не обращай внимания! Никакого особого смысла. У нас своя система присвоения псевдонимов. Тебе раскрыть не имею права: «Особая важность».
Что ж, были и у Николая Ивановича секреты под грифом «Особой важности», которых он не мог раскрыть соратникам из управления нелегальной разведки. Немезида так Немезида.
* * *
Раз в неделю кто-нибудь из наших военных ездил в райцентр за продовольствием, углём и множеством бытовых мелочей, которые имеют свойство быстро расходоваться. Мы жили скромно и экономно, однако всё действительно необходимое получали со спецсклада регулярно. Ребята привозили и газеты. Таким образом, у нас была относительно свежая пресса — как местная, так и центральная.
Моё время было забито до отказа, и сон — по часам: мне категорически запретили недосыпать. «Ты работаешь, главным образом, головой. Ничего ты толком не усвоишь и не сделаешь, если голова не будет ясной!» Так что я не успевала читать газеты. Но самыми интересными новостями, а также историями от фронтовых корреспондентов со мной делились девчонки.
Где-то в конце января приходит ко мне Лида с газетой в руке. Глаза подозрительно блестят: не то на мокром месте, не то, наоборот, от радости какой-то, энтузиазма. Протягивает мне «Правду», раскрытую на развороте. В фокус внимания сразу попадает большая фронтовая фотография, а под ней напечатано стихотворение.
— Прочти!
Я взяла газету из рук подруги и прочитала на одном дыхании стихотворение Константина Симонова «Жди меня». Своим чеканным ритмом, своей зовущей, требовательной интонацией стихотворение затягивало, от его смысла захватывало дух.
— Оставишь? Я перепишу.
Удивило, что Лида неделикатно стоит над душой и наблюдает мою реакцию. На неё не похоже. Хотелось потом, в одиночестве, прочитать ещё раз от начала до конца, вникая в каждое слово. И ещё раз — вслух, с выражением, чтобы зазвучало, как музыка. А тогда уж оно и наизусть запомнится…
— Тась, включись! — нетерпеливо потребовала подруга.
Вот чего она ждёт. Регистр восприятия переключился сам собой, и газета будто полыхнула в моих руках. Как я сама не заметила?! Стала читать с начала. Сердце бешено заколотилось от такого реального прикосновения к чуду.
— Он что, из нас?!
— Потенциальный оператор…
— Действующий!
Лида с сомнением покачала головой:
— Вряд ли. Я прощупала. Не похоже.
  
Я молча вернулась к тексту. И чем дальше бежала по строчкам, тем сильнее колотилось сердце, тем яснее становилось узнавание.
— Лидок, это наша волна! Это то, чего мне… чего нам не хватало седьмого ноября. Помнишь? Будь у нас тогда этот текст… Он как ключ.
— Ключ к чему? — спросила Лида напряжённо.
Она тоже старалась понять, что же такое мы держим сейчас в своих руках. С какой целью это создано и как работает.