"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Сумбурно, вразнобой, теснясь и перебивая друг друга, в сознании мелькали сцены из моей прежней жизни. Вспоминались важные события и второстепенные, вставали перед мысленным взором люди, которые были мне дороги когда-то, а потом – забыты.
С той удивительной ночи, когда мне явился Великий магистр ордена тамплиеров и сорвал слив информации, организованный в современной реальности им же самим или его коллегами, вся моя жизнь переменилась. В ней появились смысл и конкретная цель, и из неё совершенно исчезло свободное время.
Сперва я вспоминала без разбору всё, что приходило на ум. Натыкаясь на препятствия, противоречия, неясности, я бросала одно событие и мысленно переходила к другому. Я забросила прогулки, перестала ходить в кино и на концерты, обязательный просмотр соседского телевизора превратился из приятного развлечения в пытку…
Соседи-пенсионеры, как на грех, без памяти увлеклись телевидением и стали регулярно звать меня смотреть передачи: они не оставляли надежды как-то меня расшевелить… Так продолжается по сей день: соседи упорно стараются приохотить меня к телевидению. От всех этих приглашений можно увернуться раз и навсегда, если купить себе телевизор.
Возможность такая у меня есть: кое-какие деньги сами собой откладываются, ведь мне не на кого тратить, кроме себя. Но смысла нет. Придётся же тогда и включать его, и обсуждать с соседями увиденное. Запоминать шутки из юмористических передач и пересказывать их друг другу. Сравнивать голоса новых певцов… Ну вот, пожалуй, единственное, что я по-прежнему люблю смотреть, – это концерты, где поют много новых хороших песен…
Как бы то ни было, телевизора у меня нет по сей день, и соседи по сей день зовут смотреть самое интересное. Но теперь я научилась уже как-то лавировать между их интересом и собственным, чтобы не выглядеть совсем уж отшельницей и всё же выкроить свободное время. Однако поначалу просмотры, занимавшие почти всё свободное время, подавляли первые признаки прояснения сознания. Я чувствовала, что должна остаться наедине со своими мыслями, но не находила весомых причин, чтобы сделать это.
Противоречий и запечатанных событий, содержание которых я не могла вскрыть, накопилось так много, что я перестала что-либо понимать. Кем же я была? Чем занималась? И как стала той, кто я есть теперь?
Однажды, устав и разуверившись в возможности чуда, я отправилась гулять и сразу встретила на Гоголевском бульваре ту симпатичную черноглазую девчонку, за которой наблюдала с её младенчества. Девчонка выросла, уже вовсю щеголяла в пионерском галстуке, верховодила мальчишками и задирала нос – та ещё воображала! Сейчас она была вместе с родителями и ещё несколькими нарядно одетыми людьми – наверное, друзьями семьи. Все оживлённо и весело обсуждали планы на будущее лето: переезд детей на дачу к родственникам, совместную поездку к морю, предстоящие дни рождения. Потом в руках у отца, к слову, уже полковника, обнаружился фотоаппарат, которого я не заметила прежде, и он стал выстраивать компанию так, чтобы получились хорошие снимки.
Так много солнца было на улице, такой приветливой радостью светились эти люди, что мне опять до спазма захотелось стать частью этой маленькой семьи.
Вдруг я поняла со всей отчётливостью, кого девчушка, которую я про себя привыкла называть «пыней», напоминала мне с самого своего рождения. Мою мать!
Вот так причудливо играет порой воображение: в ребёнке видишь взрослого человека, давно ушедшего в мир иной.
– Давайте прощаться, милая Тая!
Ясеновый смотрел мне в лицо, как обычно, сверху вниз, с обычной иронией и совершенно новой пронзительной горечью, которой он даже не пытался скрыть. Впервые в жизни я видела этого сильного человека в настроении, которое называется «хоть в петлю».
Очередная волна сокращений накрыла капитана первого ранга, моего надёжного друга, и отправила ко дну. Ему оставалось шесть лет до отставки. Думаю, ему не забыли косвенного участия в многоходовой интриге, хотя и не сумели поймать его на этом «за руку».
Сократили многих – без пенсии, без трудоустройства. Ясеновый имел два высших образования, глубокие знания во многих областях, обладал острым и гибким умом, то есть имел значительно больше шансов найти новую достойную работу, чем сотни тысяч его товарищей по несчастью. Но никогда уже не будет у него работы, которая бы так захватывала и увлекала, как прежняя, важнее и сложнее которой он ничего не знал на свете.
Три минуты назад он, не скрываясь и ни от чего уже не оберегаясь, громко, ожесточённо говорил моему начальнику при открытой двери кабинета:
– Всё, что сделали, пойдёт псу под хвост! Профукали… – Он всё-таки понизил голос, и я не разобрала следующего слова. – И остальное профукают.
Фёдор Анатольевич отвечал тихо, примирительным тоном. Его слов не было слышно. А Ясеновый возражал в полный голос:
– Да хорошие, кто говорит, что плохие?! Отличные кадры, золотые ребята! Но они не удержат. Двадцать пять часов в сутки, здоровье положат, а не удержат! Ты ж знаешь нашу кухню, ты ж понимаешь, что тут нужны рабочие руки – люди, люди! Всё к чёртовой матери законсервировать и то не успел, не дали!
Ругаясь, Ясеновый ни разу не употребил матерного слова. Из-за этого, из-за этой его привычной сдержанности, мне было его особенно жалко – настолько, насколько позволяли всё ещё заторможенные чувства.
Теперь Ясеновый смотрел в моё лицо, утратив всякий боевой задор. Мало того, что терял службу, которой отдана вся жизнь, и любимую работу. Ещё он терял возможность видеть женщину, которая все эти годы была для него «окошком в другой мир»…
Я не сама сочинила себе такую лестную характеристику! Это – тоже фрагмент услышанного сквозь приоткрытую дверь разговора, только гораздо более раннего. Дверь приоткрылась из-за сквозняка, никто из нас не заметил, вот я и услышала. Сначала – тихо, сочувственно – то ли вопрос, то ли утверждение Фёдора Анатольевича:
– …Только мучаешь себя… Зачем… сидишь… Ну, сцепи зубы и пройди мимо…
Потом – ответ Ясенового и короткий спор.
– Никакого мучения.
– Будешь рассказывать! А то я не вижу твоих глаз…
– Ты не понимаешь. Твоя Тая – она… – И дальше про «окошко»…
– Но вы же не совсем нас бросите? – спросила я. – Будете заходить в гости?
Глупость. Кто пропустит человека, ставшего посторонним, в режимное учреждение? Встречи вне работы, само собой, исключались. Одно дело – приходить в рабочее время и вальяжно сидеть за моей спиной, пока я печатаю. Другое – устроить какое-то специальное свидание. От этого был бы уже один шаг до замутнения отношений, кристальной чистоты которых никто не хотел бы разрушить.
– Надеюсь, получится.
Если б не моя, тогда ещё далеко не полностью преодолённая, эмоциональная тупость, то я бы догадалась, что он вовсе не надеется.
Внезапно он взял обеими руками мою голову и, наклонившись, поцеловал в лоб.
– Прощайте, Немезида!
Мне и сейчас невдомёк, почему он так назвал меня. Я догадывалась, что речь идёт о каком-то божестве из греческого пантеона. И всё. И то хорошо, потому что на месте всех древних мифологий, кроме германской, в моём образовании зияет провал, как и во многих других сферах знания.
Впоследствии я заглянула в словарь, однако так и не поняла, какое отношение имею к богине справедливости и возмездия. Чем-то она по своим функциям сродни валькириям. Ну и что?
Ясеновый повернулся на каблуках и, сохраняя выправку, шагнул к двери, но уже на пороге обернулся к моему начальнику, вышедшему из кабинета, чтобы его проводить. Сказал ровным голосом, спрятав в нём досаду, и горечь, и тревогу:
– Двадцать лет. Помяни моё слово. Я не сегодня тебе сказал, не в сердцах. Много – двадцать пять.
– Ты, кроме меня, больше никому своих вот этих расчётов не сообщай!
На том и расстались.
С того дня и этот хороший человек исчез из моей жизни. Ни разу нигде больше не пересеклись пути. Товарищ Ясеновый был, между прочим, последний живой и настоящий человек из того мира, который – единственный – я считаю родным…