"Фантастика 2025-99". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Как бы то ни было, себя Кирилл спас. Вместе с ним спасся и вредитель-врач, и другие участники совещания, склонявшие начальника к тому, чтобы разрешить операцию. Жертва во всей истории одна – Таисия – хорошая, весёлая, героическая девчонка.
Самое страшное, что назад не отмотать. Хоть пожертвовать бы собой – да вернуть время! Не вернёшь.
Кирилл Сергеевич склонился над столом, закрыл лицо руками и заплакал горькими детскими слезами.
  
Зачем он только согласился на эту должность? Он ни капельки не разбирался в содержании работы, когда давал согласие, он вообще не знал о существовании такого подразделения. Он даже шапочно не был знаком с легендарным покойным руководителем нейроэнергетического направления товарищем Бродовым. И ведь его не просто назначили! Его – редчайший случай! – спросили: готов? справишься?
«Дурак ты! Ведь я предупреждал тебя: загубишь девчонку!»
Кириллу так явственно представился голос отца с характерными интонациями, которые он за три года уже стал забывать! Отец погиб в самом начале войны где-то под Демянском. Сомнений в этом не оставалось: его раненый товарищ приезжал к матери, рассказал подробности.
«Если бы ты мог предупредить меня! – с отчаянием подумал Кирилл. – Если бы!»
«Врёшь, сын! Ты слышал меня!»
Кирилл застонал. Правда: слышал! Любимая нейро-энергетами интуиция в виде внутреннего голоса с характерными отцовскими интонациями и словечками твердила: нельзя резать девчонку, плохо кончится. Где-то в глубине души и сомнений-то не было, а была прямая уверенность: плохо кончится! Но Кирилл не умел доверять такой ненадёжной советчице, как интуиция.
«Эх ты! Меня такой человек просил! Я поручился за тебя товарищу старшему майору, а ты…»
«Батя, я уйду с этой клятой должности! Хрен с ней! Пусть хоть в звании понизят, хоть разжалуют. Не могу здесь! Куда угодно отсюда! Ты не испугался фронта, и я не испугаюсь. Что ты сказал бы: правильно?»
«Девчонку так и бросишь?»
Кирилл тяжело вздохнул. Суровый внутренний голос опять прав: Кирилл не должен уходить, он теперь обязан позаботиться о Таисии. Надо проследить, чтобы сделали всё возможное для восстановления; подождать, пока к ней хотя бы частично вернётся разум. Если не он, то как знать, что с ней решат чужие люди? Кроме того, в настоящий момент его, вероятно, не отпустят: кого взамен? Должность непростая, трудно входить в курс дела, так что кто уж вошёл…
Сколько же ему тянуть ещё эту лямку и ломать дрова из-за своего полного невежества?!
В десять раз горше было от того, что и слезами не помочь. Только к утру Кирилл достаточно устал, чтобы плач прекратился сам собой. Он чувствовал себя опустошённым и вымотанным, но не успокоившимся. Одно только приносило некоторое облегчение: твёрдое решение перейти на другую работу, как только появится хоть малейшая возможность.
– Тасечка, сегодня цветной салют с прожекторами в честь освобождения Минска. Идём на Красную площадь!
Я рада, потому что вижу Лиду весёлой. Обычно она грустная, озабоченная и часто плачет.
– Идём!
Я уже у двери. Лида смотрит на меня, и на её лице опять появляется страдальческая гримаса. Она закрывает рот ладонью, как будто для того, чтобы не закричать.
– Тасечка, но ты же в халатике. Разве можно идти на улицу в халате?
Я совсем растерялась и шёпотом неуверенно оправдываюсь:
– Ты сказала «идём»…
– Собирайся, а потом пойдём. Времени достаточно.
Собирайся так собирайся. Одеваюсь я без подсказок. Ну, затормозилась пару раз. Но это от того, что задумалась, что выбрать из одежды, а пока думала, забыла, какая задача стоит.
– Эй, подружка, ты собираешься?
– Ой, да. Не сердись, Лида, я скоро!
Выбор из двух платьев я сделала сама – правда, наугад. Причесаться, заколоть волосы – это легко: тут никаких вариантов.
– Я готова!
– Другое дело! Родная, посмотри на меня внимательно. Запомни: кто бы тебя куда ни позвал, ты должна сначала заглянуть в зеркало и одеться, как положено на улицу. Это мой приказ. Так надо делать всегда. Договорились?
– Хорошо.
– Идём тогда.
Весёлые люди, россыпь цветных огней в небе. Так радостно вместе со всеми кричать «ура» и хоть недолгое время, пока гремят залпы салюта, не ощущать той незримой стены, которая стоит между мной и людьми вокруг – прозрачной стены, о которую я ударяюсь всякий раз в безуспешных попытках понять, чего хотят от меня окружающие и как надо себя вести…
Хорошо, что я не знаю, как пережили случившееся девчонки. Кто и как сообщил им о том, что произошло со мной, как они впервые увидели меня. Момент нашей встречи после операции совсем затерялся в каких-то складках памяти, много раз подвергавшейся корректирующим воздействиям. Возможно, Лида сама лично стёрла мне память о тех днях, когда они с Женей убивались надо мной, живой, как над покойницей.
Женька, вызванная в Москву ещё до официального окончания учебного года в Школе, осталась на все каникулы. И Лиде дали отсрочку в её серьёзной учёбе.
Несмотря на отчаяние, девчонки не бросили меня. Смутно вспоминается, как они приходили, помогали по хозяйству, ходили со мной в магазин, давали указания по элементарным, казалось бы, вопросам жизни и быта, занимались со мной, заставляя выполнять какие-то задания и упражнения. Часто украдкой утирали слёзы, но всегда оборачивались ко мне с улыбкой. Я же не удивлялась, а всё происходившее принимала как должное…
Лида, придя ко мне вечером, после службы, плюхнулась на стул расстроенная и растерянная.
– Серафима уходит на фронт. Представляешь, она в дым разругалась с Кириллом Сергеевичем! Вообще-то, к его чести, это она его ругала, кричала, обзывала даже, а он покорно выслушивал. Он же знает, что виноват, и вины с себя не снимает…
Я слушала затаив дыхание и не перебивая. Я не понимала толком, о чём идёт речь, но мне было приятно, когда со мной разговаривали как с человеком, способным понять. А Лидочка и не мне рассказывала. Тихо, глядя мимо, она говорила то ли с самой собой, то ли со мной прежней.
– Симка и себя винит. Вот и не выдержала. Она считает, что должна была отстоять тебя, идти прямо к наркому или даже к самому Сталину. Она уверяет, что дала слабину, смалодушничала. Она сказала Кирюше: «Больше не желаю наблюдать, как калечат людей в Лаборатории!» А нам сказала: «Таське уже не помочь, я теперь, чтобы опять начать себя уважать, должна спасти тысячу человек, не меньше!»
От упоминания в рассказе подруги моего собственного имени становилось и приятно, и тревожно одновременно.
– Но ты не думай, что она тебя бросила! Она всему, что знала, нас научила, программу реабилитации мы все вместе составили. Сейчас ждёт назначения, обещает писать нам часто. Кирюша отпустил её, представляешь? Вот как он мог?! Что ни сделает, всё невпопад…
Ой, Тасенька, что же я леплю всё подряд?! Симка сгоряча ляпнула, будто тебе не помочь. А мы с Женькой поможем. Мы тебя вылечим!
В те первые месяцы после операции, пока нечто – должно быть, душа – из самой глубины моего существа нащупывало в мозгу новые пути для нервных импульсов – взамен тем старым, торным, удобным путям, что были навсегда рассечены, – в те первые недели и месяцы я оставалась погружена в глубокое, мутное отупение.
Вот то немногое, что можно вычленить из однородной массы, в которую слились для меня тогдашние события.
Перво-наперво специалисты, придя в себя после шока, вызванного провалом операции, нашли какой-то способ объяснить произошедшее вышестоящему начальству. Видимо, я была представлена жертвой внезапной фашистской атаки или же тяжело раненной в нейроэнергетическом бою. Операция, соответственно, становилась попыткой спасти меня. Это не только выводило Кирилла Сергеевича и всех, кто помог ему принять решение об операции, из-под удара тяжёлой руки, но и для меня было наиболее благоприятно в сложившейся ситуации. Я оставалась героем, пострадавшим в жестокой схватке с врагом, меня требовалось лечить и сделать всё возможное для скорейшей реабилитации и возвращения в строй.