03-Выше радуги (Сборник)

Алик протиснулся сквозь плотную толпу любопытствующих и подошёл к прорабу. Громко, чтобы все слышали, сказал:
— Моя работа, товарищ прораб.
— Не мешай, парень. Не до тебя, — отмахнулся прораб.
— Как раз до меня, — настаивал Алик. — Это я сбросил бидон со второго этажа.
Тут до прораба дошёл наконец смысл слов Алика. Он оторвал взгляд от любезного ему ящика и уставился на школьника, как будто впервые увидел.
— Каким образом? — только и спросил, потрясённый откровенным признанием.
— Нечаянно. Какой-то идиот оставил его на подоконнике, окно было раскрыто. Я хотел переставить бидон на пол — от греха подальше — и не удержал.
— Ты-ы… — прораб глотнул воздух, словно ему его не хватало, хотел добавить что-то крепкое, солёное, но сдержался, только рукой махнул.
— Я найду деньги, — быстро сказал Алик. — Я заплачу.
— Деньги… — сказал прораб. — При чём здесь они? Ты мне стекло найди. Последний ящик со склада выбил, надо же… Чем теперь окна забивать? Фанерой?
— Подождите, стойте! — к месту действия продиралась зарёванная Дашка, до которой (далеко стояла, не решалась подойти ближе) только сейчас дошёл смысл происходящего. — Это не Алик! Это я толкнула.
— Нечаянно? — с издёвкой спросил прораб.
— Нечаянно.
— Тоже переставить на пол хотела?
— Нет, я с подоконника спрыгнула, а он упал.
— Подоконник?
— Да бидон же…
— Не слушайте её, товарищ прораб, — твёрдо вмешался Алик. — Несёт чушь. Дев-чон-ка! — постарался вложить в это слово побольше презрения. — Я свалил и — точка, — и подмигнул Фокину: мол, уведи Дашку.
И верный Фокин мгновенно понял друга, схватил плачущую Дашку в охапку, потащил прочь, приговаривая:
— А вот мы сейчас умоемся… А вот мы сейчас слёзки вытрем…
Дашка вырывалась, но Фокин держал крепко. Ещё и Гулевых с Торчинским вмешались — помогли Сашке: тоже не дураки, сообразили, что Дашка Алику сейчас — помеха в деле.
— Погоди, прораб, — вмешался бригадир слесарей, руководитель практики у Алика. — У смежников на доме третьего дня я видел такой же ящик. А они, как ты знаешь, сдавать дом не собираются. Кумекаешь?
Прораб взглянул на бригадира с некой надеждой.
— Точно знаешь?
— Не знал бы — не лез.
— Бери мою машину и — пулей к ним. Проверишь — позвонишь. А с их прорабом я договорюсь, — потёр в волнении руки. — Неужто есть спасение?
Публика потихоньку расходилась. Прораб строго посмотрел на Алика, сказал:
— Хорошо, что честно признался, не струсил. А заплатить, конечно, придётся. В конце практики твой заработок подсчитаем и вычтем, что положено. Понял?
— Понял, — с облегчением ответил Алик.
Он был искренне рад: история заканчивалась благополучно. В том, что у смежников стекло найдётся, не сомневался даже прораб: знал, что бригадир впустую не говорит, не обнадёживает. И Алик это давно понял: не первый день с бригадиром трудится.
Бим к нему подошёл.
— Скажи честно, Радуга, взял грех Строгановой на себя?
— А если бы и так? — запетушился Алик.
— Если так, то неплохо. Мужчина должен быть рыцарем.
Что это всё стараются Алику объяснить, каким должен быть мужчина? То Пащенко свой взгляд на сей счёт доложил, теперь Бим. А Алик, выходит, — копилка: что ни скажут — собирает и в себе суммирует.
А Бим — с чего бы? — похлопал его по плечу, бросил, уходя:
— Растёшь в моих глазах, Радуга. Не по дням — а по часам.
Как будто Алику так уж и важно, растёт он в глазах Бима или нет. А всё-таки приятными показались Алику последние слова педагога. Что за примитивное существо — человек: обычной лести радуется…
Потом к Фокину подошёл, спросил:
— Куда Дашку дел?
— Домой отвёл.
— Брыкалась?
— Не то слово. Просто психическая…
— Спасибо тебе.
— Рады стараться, ваше благородие!
И всё. Ни слова больше. Старая и крепкая дружба не терпит лишних слов, боится их. Гласит поговорка: сказано — сделано. У Сашки с Аликом — всё наоборот: сделано — значит, сказано.
Разошлись по рабочим местам: ещё целый час до звонка. Алик думал с раскаянием: «Подонок ты, Радуга. Заподозрил друга чёрт знает в чём, наговорил Дашке с три короба. Выдумал тоже: завидуют тебе… Скорее ты Сашке завидовать должен: это он — настоящий мужик, а ты — истеричная баба…»
  
Таскал на этаж радиаторы центрального отопления, представлял, как позвонит вечером Дашке, что они скажут друг другу.
  
17
 
Под городские соревнования отвели Малую спортивную арену в Лужниках. Каков уровень! Поневоле зазнаешься… Наро-оду на трибунах — пропасть! Места бесплатные, погода отличная, зрелище любопытное — отчего же не посетить. Свистят, орут знакомым на поле, едят мороженое. Репродукторы надрываются: «Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена…»
Алик вышел из раздевалки, посмотрел по сторонам, послушал — даже поёжился. Привык он бороться один на один с планкой, в пустом школьном зале, куда только нянечка иногда заглянет, скажет: «Ещё не отпрыгался, болезненький?» И никого больше. А тут — зрители. Хлеба и зрелищ им подавай. Хлеба они дома поели, а за зрелищами сюда явились. Будет им зрелище.
На футбольном поле возле ворот одиноко сидел Пащенко. Алик увидел его, закричал обрадованно:
— Валерка! — помчался к нему.
Обнялись, похлопали друг друга по спинам — давно не виделись, нынче уже третий день пошёл, как Алик к Вешалке домой заезжал, книгу отвозил.
— Как самочувствие? — строго спросил Пащенко.
— Жалоб нет.
— Какие прогнозы?
— Думаю всем рекордам дать моё звонкое имя.
— «Имя рекорда — Радуга». — Пащенко произнёс это и прислушался: как звучит? Звучало красиво. Заметил с сожалением: — Не то что — «Имя рекорда — Пащенко». Скучная у меня фамилия.
— Прыгнешь на двести сорок — зазвучит царь-колоколом.
— Лучше ростовскими колоколами. Царь-колокол никогда не звонил, если ты помнишь.
Алик засмеялся. Опять уел его всезнайка Пащенко. Знал Алик историю самого большого колокола, который так и не удалось повесить в звоннице, знал, да запамятовал. А Пащенко ничего не забывает, тягаться с ним бессмысленно.
— Где Леший?
Пащенко огляделся по сторонам.
— Только что был здесь… Придёт, куда денется. Он помнит, что у вас, сэр, сегодня дебют.
— И у вас дебют, сэр, — в том же стиле ответствовал Алик.
— Куда нам, грешным… Вы, сэр, — премьер, а мы — статисты в вашем спектакле.
— Валерочка, не лицедействуй, — опять смеялся Алик, но шутливое замечание Вешалки было ему приятно. «Мания грандиоза», — сказал бы в таком случае отец.
Невесть откуда вынырнул Александр Ильич в своём «соревновательном» костюме: синяя куртка и красная водолазка, на шее — секундомер болтается.
— Готовы, отцы?
— Немного есть, — ответил Алик.
— Плохо, — поморщился Леший. — Скромность, конечно, украшает, но злоупотреблять ею не следует. Какой последний результат на тренировке?
— Сто девяносто восемь, — ответил Пащенко.
— Отлично. А у тебя?
— Двести пять, — сказал Алик.
Леший даже присвистнул.
— Ну, отец, ты дал! Никак, на рекорд мира замахнулся?
— Не буду злоупотреблять скромностью.
— И правильно. Если не остановишься, годика через три-четыре начнём штурмовать. А пока с осени — оба в мою группу. Возражения есть?
Возражений не было.
— Кто из сильных сегодня выступает? — спросил Алик.
— Советую присмотреться к двоим, — сказал Леший. — Номер семь — Баранов и номер одиннадцать — Файн.
— Ты их знаешь? — обратился Алик к Пащенко.
— Фаина знаю. Длинный такой, в очках. Стилем «фосбюри» прыгает.
— Спиной к цели, — презрительно протянул Алик.
— Когда цель не видишь — не так страшно, — пошутил Леший и, посоветовав напоследок: — Бойтесь Фаина, опасный конкурент, — умчался дальше — другим советы раздаривать.
Репродуктор потребовал участников соревнований к построению на парад. Построились. Под гремящий металлом марш прошествовали мимо трибун, встали на футбольном поле. Выслушали три кратких речи, вытянулись по стойке «смирно», пока флаг поднимали. Всё как в районе, только поторжественнее. Разошлись кто куда. Бегуны — к месту старта. Метатели — к своему бетонному кругу. Прыгуны — в сектор для прыжков. Судей на сей раз за алюминиевым столом было побольше, знакомых среди них что-то не видно. Обеспечено максимальное беспристрастие. У Алика — семнадцатый номер, у Вешалки — третий.