03-Выше радуги (Сборник)

— Ладно, — сказал Кеша, — мы пойдём. На вашей стороне право сильного. Но не злоупотребляйте этим правом: последствия будут ужасны.
Это он просто так сказал, про последствия, для красоты фразы. И вряд ли он думал в тот момент, что слова его окажутся пророческими. Ни он так не думал, ни Геша, ни тем более Пётр Кузьмич, который только усмехнулся вслед пионерам — мол, нахальная молодёжь нынче пошла, спасу нет от неё, — усмехнулся и брякнул костяшкой о стол:
— Пять-три. Получите вприкусочку.
— Окстись, Кузьмич, — сказал Витька. — Как со здоровьем?
Пётр Кузьмич строго посмотрел на наглого Витьку, а только потом на уложенную на стол костяшку. Посмотрел и удивился: не «пять-три» он сгоряча выхватил, а вовсе «шесть-один».
— Ошибку дал, — извинился он, забрал костяшку, вынул из жмени нужную, шлёпнул о стол. — Вот она.
— Ты, Кузьмич, или играй, или иди домой и шути со своей старухой, — обозлился Витька, — а нам с тобой шутить некогда.
Пётр Кузьмич снова взглянул на стол и ужаснулся: пятнистую доминошную змею замыкала всё та же костяшка «шесть-один», хотя он голову на отсечение мог дать, что брал не её, а «пять-три».
— Надо ж, наваждение какое, — заискивающе улыбнулся он, забрал проклятую костяшку, сунул её для верности в кармашек тенниски, внимательно выбрал «пять-три», ещё раз посмотрел: то ли выбрал? Убедился, тихонечко на стол положил. — Нате.
— Ну, дед, — заорал Витька, — я так не играю! — Он швырнул свои костяшки на стол и поднялся. — Клоун несчастный!
В другой раз Пётр Кузьмич непременно обиделся бы за «клоуна» и не спустил бы нахалу оскорбительных слов, но сейчас у него прямо сердце останавливаться начало и пот холодный прошиб: на столе, поблёскивая семью белыми точками, лежала костяшка «шесть-один».
— Братцы! — закричал Пётр Кузьмич. — Я не нарочно. Я её, проклятую, в карман спрятал.
Он выхватил из нагрудного кармана спрятанную костяшку и показал партнёрам.
— Ты бы её лучше на стол положил, — сурово сказал Павел Филиппович, а тихий Сомов только головой покачал.
Пётр Кузьмич посмотрел и тихо застонал: это была та самая, нужная — «пять-три».
— Братцы, — сказал Пётр Кузьмич, — тут какая-то чертовщина. Я же точно выбираю «пять-три», а получается «шесть-один».
— Может, у тебя жар? — предположил Витька.
— Нету у меня жара и не было никогда… Братцы, да не шучу же я, — простонал Пётр Кузьмич. — Сами проверьте…
— И проверим, — сказал Павел Филлипович. — Сядь, Виктор.
Витька сел со скептической улыбкой, подобрал брошенные кости. Пётр Кузьмич раскрыл ладошку, протянул её партнёрам.
— Вот смотрите: беру «пять-три». Так?
— Так, — согласились партнёры.
— И кладу её на стол. Так?
— Так. — Партнёры опять не возражали.
— И что получается?
— Хорошо получается, — сказал Павел Филиппович.
И он был прав: змейку замыкала неуловимая прежде костяшка «пять-три».
— Ну, Кузьмич, — протянул Витька, — ну, клоун…
И опять-таки Пётр Кузьмич не ответил дерзкому, потому что был посрамлён, полностью посрамлён.
— Ладно, — сказал Павел Филиппович, — замнём для ясности. Я на твои «пять-три» положу свои «три-два». — Замахнулся и замер, не донеся руку до стола…
На столе вместо всеми замеченной костяшки «пять-три» лежала пресловутая «шесть-один».
— Опять твои штучки, Кузьмич? — ехидно спросил Витька, но его оборвал Павел Филиппович:
— Помолчи, сопляк. Я же смотрел: Кузьмич не шевельнулся. И костяшка нужная была. Тут что-то не так.
И даже молчаливый Сомов раскрыл рот.
— Ага, — сказал он, — я тоже видел.
— Вот что, — решил Павел Филиппович, — ставим опыт. Кузьмич, бери костяшку.
Кузьмич забрал злосчастную костяшку.
— А теперь давай сюда «пять-три».
Кузьмич безропотно послушался.
— Все видите? — спросил Павел Филиппович и показал публике «пять-три». — Вот я её кладу, и мы все с неё глаз не спускаем…
Четыре пары глаз гипнотизировали костяшку, и Павел Филиппович аккуратно приложил к ней нужную «три-два». Всё было в порядке.
— Теперь я слежу за Кузьмичом, — продолжал Павел Филиппович, — а ты, Витька, клади свою, не медли. Ну?
  
Витька замахнулся было, чтобы грохнуть об стол рукой, но тихий Сомов вдруг вякнул:
— Стой!
Витька изучал только что свои кости. Павел Филиппович гипнотизировал перепуганного Кузьмича, а Сомову заданий не поступало, и он всё время смотрел на стол. И первым заметил неладное. На столе вместо «пять-три» лежала всё та же «шесть-один», которая должна была — а это уж точно! — находиться в руке Петра Кузьмича.
— Где? — выдохнул Павел Филиппович, и Пётр Кузьмич раскрыл ладонь: костяшка «пять-три» была у него.
— Всё, — подвёл итог Витька. — Конец игре.
— Что ж это такое? — спросил Пётр Кузьмич дрожащим голосом.
— Темнота, — сказал Витька, для которого всё вдруг стало ясно, как «дубль-пусто». — У нас сколько профессоров в доме живёт?
— Сорок семь, — быстро сказал Пётр Кузьмич, которому по его общественной должности полагалось знать многое о доме и ещё больше о его жильцах.
— То-то и оно. Про телекинез слыхали?
— А что это?
— Управление предметами одной силой мысли. Скажем, хочу я закурить, пускаю направленную мысль необычайной силы, и сигарета из кармана Сомова прямо ко мне в рот попадает.
Сомов машинально схватился за карман, а Витька засмеялся:
— Дай закурить. — Получив сигарету, прикурил, продолжал: — Я-то так не могу. Это пока гипотеза. А сдаётся мне, что кто-то из наших учёных хануриков гипотезу эту в дело пристроил. И силой мысли экспериментирует на наших костяшках. Вот так-то… — Он затянулся и пустил в воздух три кольца дыма. Четвёртое у него не получилось.
— Ну, я найду его, я… — Пётр Кузьмич даже задохнулся, предвкушая победу силы мести над силой мысли.
— Ну и что? — спросил Витька. — А он тебе охранную грамотку из Академии наук: так, мол, и так, имею право.
— На людях опыты ставить? Нет у него такого права! Пусть на собаках там, на обезьянах, прав я или нет? — Он опять превратился в привычного Петра Кузьмича, грозу непорядков, славного борца за здоровый быт.
И Павел Филиппович, и тихий Сомов, и даже нигилист Витька, для которого зелёная трёшница была сильнее любой мысли любого учёного, поняли, что Пётр Кузьмич всегда прав. Или, точнее, правда всегда на его стороне. И он найдёт этого профессора, тем более что их всего-то сорок семь, число плёвое для Петра Кузьмича, два дня на расследование — нате вам голубчика.
Но невдомёк им всем было, что не профессор неизвестный стал причиной их бед, а рыжий пионер с пустячной моделью самолёта, бросивший на прощание наивные слова об ужасных последствиях права сильного.
  
Глава третья
 
КЕША, ГЕША И СТАРИК КИНЕСКОП
 
— Ну, что я тебе говорил? — Геша злился, он не любил, когда его унижали. А тут его унизили, ещё как унизили, и Кешку унизили, а тот не понимает или не хочет понимать (вот что значит здоровая психика!).
Геша привык к мысли, что у него самого психика малость подорванная. Он привык к этой мысли, но ни секунды ей не верил. Сам-то Геша точно знал, что его нервы — канаты. Он знал это точно, потому что тренинг нервной системы давно стал его привычным занятием. Он мог перейти реку не по мосту, а по перилам моста. Он мог спокойно положить за пазуху лягушку, хотя она холодная и мерзко шевелится. Он вполне мог спать на гвоздях и даже спал однажды, но вбить их было некуда — матрас лёгкий, и гвозди в нём не держались, поэтому Геша рассыпал их на простыне и проспал всю ночь без сновидений. Хотя было жестковато.
Но крепкая нервная система Геши была тем не менее очень тонко организована. Геша злился, и лишь крепкие нервы не позволили ему выместить злость на Кеше, который втравил его в эту позорную и унизительную историю.
— Что я тебе говорил! — повторил Геша. — Стену лбом не прошибёшь. А здесь — стена.
— Бетонная, — согласился Кеша. — Особенно Кузьмич.