Физрук на своей волне. Трилогия (СИ)

В открытой комнате царила настоящая свалка. На диване лежала куча одежды, в основном старые футболки и штаны, смятые и нестиранные. На полу были разбросаны бумажки, тетрадки и какие-то методички по истории.
Телевизор был, но почему-то стоял у стены экраном к обоям. Ну верно, зомбоящик на фиг. В этом я с тобой согласен, Володька.
Книг тут была целая гора. Полки и стол оказались завалены томами по истории. Я подошёл, полистал — войны, революции, монографии, атласы. Некоторые книги лежали раскрытые, страницы были загнуты. Прям штаб фанатика-краеведа.
  
Я прошёлся дальше, сдвинул ногой стопку старых тетрадей.
— Ну и бардак, — вздохнул я. — Жить можно, но руки приложить придётся.
Заодно и с собакой договорюсь. Хоть и злобная шавка, но, может, привыкнет. Я животных люблю больше, чем людей. Ну а если не договоримся, то сидеть пёсику в ванной.
Я подошёл к двери ванной, где она шипела и тявкала, стукнул костяшками.
— Эй, Рекс! Слышишь, псина? Теперь ты Рекс. Привыкай.
В ответ раздалось яростное тявканье и царапанье лапами по двери. Врубился что ли? Я усмехнулся. Ну вот и ладушки. Будет знать, что хозяин в доме есть.
— Братец, чё попутало тебя, что я вместо Володьки? Так меня самого попутало по первой.
Я пошёл на кухню. Первым делом поставил чайник на электрическую плиту. Огляделся. На столе стояла коробка с чаем, но не в россыпь, а в пакетиках на ниточках. Я вытянул один, разглядел.
— Охренеть… — выдохнул я. — Чай в пакетиках. И не простой, а, мать его, со вкусом персика!
Я усмехнулся и покачал головой. В девяностых я заваривал заварку по второму кругу, в тряпичный мешочек. Разное время было и дела по-разному шли. А тут — одноразовые пакетики, да ещё с добавками.
Рядом стояла электрическая приблуда кремового цвета. Я не сразу догнал, что это кофеварка. Кнопки, лампочки… На коробке рядом лежали какие-то капсулы.
— Ни фига себе…
На этом сюрпризы не закончились. Чуть в стороне, у мойки, я заметил ещё одно дитя прогресса — стиралка, да не совсем. Для мытья посуды.
Моя бывшенькая от такого агрегата описалась бы от счастья. Грязная посуда была лейтмотивом почти всех наших ссор.
Я сел на табурет, глядя на всё это, и задумался. Вроде мелочи, а жизнь совсем другая. Людям теперь проще. Но вот стали ли они от этого лучше — вопрос.
Наконец я подошёл к холодильнику. Белый, высокий, совсем не похожий на те «Днепры», к которым я привык.
Я дёрнул ручку — и дверца мягко открылась. Я так и застыл с открытым ртом. Внутри оказался целый гастрономический рай.
На полках лежала колбаса в вакуумной упаковке, сыр нарезанный, йогурты в ярких стаканчиках, молоко в тетрапаках. Вспомнился мой холодильник с пачкой «Рама» в углу…
Я оглядел всё это богатство. Колбасы сортов пять, кетчупы, соусы… ни фига — даже баночка красной икры есть. Я едва не присвистнул. Холодильник как у министра какого-то.
Желудок в который раз предательски заурчал. Я потянулся было за йогуртом, но остановил руку. Нет, брат… Надо держать себя в узде. Отдай ужин врагу, как говорится.
Я вернул йогурт на место, закрыл холодильник и тяжело вздохнул.
— Ладно… посмотрим, насколько у меня силы воли хватит.
Я залил кипятком пакетик и уставился, как он распухает, окрашивая воду. Через пару минут сделал первый глоток и сразу скривился. Вкус, конечно, яркий, сладковатый даже, но отдаёт какой-то химозой. Не чай, а микстура из аптеки. Однако организм, привыкший к сахару и жирному, заурчал от удовольствия — прежний хозяин этого тела явно любил подслащённое.
Сидеть в тишине не хотелось. Я хоть и был против зомбоящиков, но телевизор прямо сейчас мог помочь врубиться, как обстоят дела в стране. Что за повестка? Какие у народа боли и интересы? Короче, глянем сейчас.
Я прошёл в зал, повернул телек экраном к себе и нажал красную кнопку на пульте. Пульт был, да, что удивительно. Я-то думал, телек уже включали силой мысли. Шучу, конечно, но в каждой шутке, как говорится…
Телевизор ожил, экран вспыхнул, и на меня хлынула голубая муть. На сцене, залитой светом, выделывался… Киркоров. Я аж поперхнулся.
— О ни фига! — вырвалось у меня.
Филя, мать его, Киркоров. Старый уже, но прыгает по сцене, как юнец. В костюме блестящем, с перьями, поёт что-то про «цвет настроения синий» — и… трусы в руке. Я сидел с чашкой и не мог поверить, что это всё по-настоящему.
А как же «любовь может быть жестокой»? Эх, Филя, упустила тебя Алла…
Я переключил канал. На экране кучка молодёжи сидела на каких-то брёвнах.
— Тигран, так ты изменял своей жене или нет? — спрашивала, как я понял, ведущая у одного из сидевших на брёвне.
Разговоры тут шли про личную жизнь. Кто кого любит, кто кому изменил, кто с кем ночевал.
— Да ну нафиг… личное на показ, — я покачал головой.
В девяностых, конечно, всякие «Спид-инфо» тоже в бельё лезли и скелеты по шкафам искали, но это хотя бы печатка — там на толчке почитаешь и забудешь. А тут… прям борщ. На всю страну.
Я сделал ещё глоток чая, поморщился от химозы и пощёлкал ещё по каналам. Новостей не было, и я выключил телек. Я-то думал, что это в девяностые людям мозги канифолят. Но нет…
Телефон на столе дрогнул, завибрировал, и я машинально взял его в руку. Экран ожил — щёлк, и сам разблокировался.
На экране мигал какой-то голубенький значок с надписью «Telegram». Любопытство взяло верх, я ткнул в него пальцем.
И сразу обомлел — на экране мельтешили десятки сообщений. Причём над каждым была чья-то фотка. Лица. Настоящие лица моих коллег — директор, завуч, всякие тётки-предметницы.
Сверху была надпись «Педсовет».
Я полистал переписку. Народ бурно обсуждал какую-то обязаловку. Каждый по-своему отнекивался: у одного ребёнка к врачу надо вести, у другой сестра заболела, третий «уже обещал помочь тёще». Отмазки лились одна за другой.
Я хотел пролистать дальше, но случайно ткнул пальцем на какую-то зелёную трубку. Мгновение — и я услышал гудок вызова.
— Да ну нах… — я дёрнулся, пыхтя, и быстро ткнул на красную кнопку.
Гудок оборвался, и тишина вернулась. Теперь на экране появилась клавиатура, по типу как у компьютера. Я особо не задумываясь, набрал текст:
— Чё за кипиш?
Телефон пикнул, и моё сообщение улетело в чат. Сообщения продолжали сыпаться одно за другим, и телефон дрожал у меня в руках.
— Коллеги, в понедельник к нам придёт предприниматель, надо его достойно встретить, — написал директор. — Для этого завтра мы и проводим субботник. Поэтому определяйтесь — кто будет отдуваться!
Снова посыпались напоминания, почему не может та или иная барышня. А потом завуч написала:
— Владимир Петрович, очень просим вас заняться организацией, ситуация безвыходная.
Я присвистнул.
— Ха, вот так значит… народ в кусты, а крайним быть мне?
Пальцы по экрану плясали неловко, буквы прыгали, путались, но я всё же выдал:
— А чё за хрен придёт?
Ответ прилетел через пару секунд.
— Это наш уважаемый благотворитель, господин Прыщаев. Очень помогает школам города, спонсирует секции, ремонты, оборудование.
Я смутно припомнил фамилию…
И тут бах! В чате прилетела фотка этого самого предпринимателя. Сказать, что я охренел? Это ничего не сказать. Я смотрел на снимок, и у меня в жилах начала стыть кровь.
На экране ухмылялась знакомая, но постаревшая рожа. Морда, которую я уж точно бы не забыл, хоть в каком теле очнись.
— Да ну нах… — выдохнул я. — Живой… и тут, значит?
Прыщаев.
В девяностые он был далеко не «предпринимателем». Прыщаев — это была настоящая фамилия моего старого знакомого Али Крещенного. Такого-то.
  
Того самого сукиного сына, предателя, который, как я теперь уже понял, выжил после разрыва мной гранаты. Сучок… половина рожи у Али была разворочена, видимо как раз после инцидента с гранатой.
Настоящий шакал, который держал район, резал чужие куски и топил тех, кто становился поперёк дороги.