Шаровая молния

Рано утром нас разбудила уборщица со связкой ключей. Не объясняя, в чем дело, она принялась открывать один номер за другим. В общих комнатах на узких кроватях спали поодиночке и парами. Запах был сильный. Узлы, чемоданы, бананы, канистры с бензином — все, что угодно, кроме штатива. Уже отчаявшись, мы вломились в комнату, где жили два богатых дагестанца. Штатив лежал на коврике между кроватями. Гидо, счастливый, бросился к нему.
  
— Откуда у вас этот прибор? — вскричала уборщица.
— Не знаем, — пожали плечами дагестанцы, сидя на кроватях и кушая виноград.
Никто не протестовал по поводу вторжений, никто не ставил вопрос о неприкосновенности комнаты, все были убеждены, что власть, воплотившаяся в это утро в лице уборщицы, имеет право.
26 августа неподалеку от Можайска произошла битва. В день годовщины проводятся военные игры. Однако, когда мы посетили поле, навсегда сохранившее тайну о том, кто был победителем, оно было бело и пустынно. Столь же пустынен был и музей, поразивший меня прекрасными, благородными лицами русских офицеров и генералов.
Внутренняя война, объявленная европейской культуре под лозунгом «мир хижинам, война дворцам», отпечаталась на облике всех без исключения городов. Об этом я думал, идя по Верее, когда-то столице местного княжества в пределах Московской области. В бывшей церкви приютился продуктовый магазин, вокруг которого собрались женщины со средневековыми лицами, как будто пригнанные на массовку фильма об Андрее Рублеве. В основном, это были бабушки, словно сделанные на одном конвейере, с глубокими горькими морщинами на выразительных, усталых лицах. Их общие характеристики сильнее индивидуальных, потому-то бабушка и вошла во многие европейские языки без перевода. Чуть в стороне от женщин я замечаю двух мужиков, один в шапке-ушанке с торчащем кверху ухом, другой в кепке, курящих крепкие сигареты и рассуждающих о политике. Городские философы. Купив хлеб, они идут, махая руками, по кривой косой, безалаберной улице, от которой дуреет вестибулярный аппарат неподготовленного человека, и тонут в пространстве.
Пространство подводит русских. Его обилие. Объелись пространством. Не смогли переварить. На пространстве под сентябрьским снегом валяется много тракторов и другого сельскохозяйственного металлолома.
Над бывшим зданием партии реет сильно выцветший российский флаг. В русском городе исторический центр — это крепость (кремль) и собор, то есть власть и дух. Никакого почтения к коммерции. Главной рыночной площади изначально не существует. В книжном магазине полно книжек с соблазнительными красавицами, их рассматривают, впрочем, смущаясь. Зато охотно толкуют о ранней зиме, никто не удивляется, не огорчается ей.
Зима — главное русское время, лето — так, баловство. В Европе зима — недуг, ее нужно перетерпеть, закутавшись в шарф. Европа вся — в утверждении тепла, в стремлении к вечнозеленому. В России зима убивает волю к югу. Перелом, как это ни удивительно по своему совпадению, начинается западнее Смоленска, на русско-белорусской границе. После Смоленска постепенно наступает какой-то природный обморок, ничего не растет. На горизонте темнеет полоска леса. Она растет, приближается. Это — другое. Белорусский сухой сосновый лес, с подлеском можжевельника, уже развернут к лету, избалован мягкими зимами, такой лес можно встретить в Германии, Северной Франции. После границы начинаются в палисадниках каштаны, вдоль дороги — люпины. Вместо полусухой герани на непротертых подоконниках после границы появляется убогий призрак уюта. В городах Западной Белоруссии — розовые кусты и самшит. А в польском городе Белостоке, я видел, торговали мелким, кислым местным виноградом. Для русских это уже юг.
В Смоленской области трасса становится хуже, но все-таки сносная. Стайками, по три-четыре машины с зажженными фарами, нам навстречу гонят подержанные западные автомобили, в основном из Германии и Голландии.
Гагарин. Космонавтскую улыбку разменяли на 101-й километр. По базарной площади гуляет здоровенный парень с золотыми зубами. Надпись на груди: «Куплю золото и доллары». Гидо хочет его сфотографировать, и нас быстро окружают сомнительные типы. Их настроение меняется каждую секунду:
— Зайдем в палатку?
В палатке арбузы и девушка с побитым лицом. Нам режут по куску арбуза. С ножа капает. Вежливо кушаем. Молодой кавказец по имени Салим вынимает пистолет. Мы перестаем кушать. Молчим.
— Слушай, — говорит Салим, — сними меня с «пушкой»?
Гидо без особого энтузиазма берется за фотоаппарат. Салим целится ему в объектив. Гидо снимает. Золотые очки подскочили на лоб. Салим перебрасывает пистолет в другую руку. Гидо снимает. Салим, довольный, смеется.
— Слушай, — говорит Салим, — продайте вашего форда.
Я смотрю на часы.
— Нам в мэрию пора. К председателю. Он ждет, — вру я.
— Вас никто не держит, — говорит Салим. — Валюту не сдаете?
Качаем головами.
— Ночью не останавливайтесь, — говорит напоследок Салим, — Всякое на дороге бывает. Разденут до нитки. Будете счастливы, что не убьют.
В глазах у него истерика. По-моему, он знает, о чем говорит.
На трассе кордон. Милиционеры с автоматами. Есть даже сооружение с горизонтальными прорезями, чтобы отстреливаться.
Поворот на Вязьму. Сворачиваем. Гостиница. Только вошли, в холле сидят человек шесть, все, как один, похожие на Салима, и смотрят на нас пристально. У Гидо не выдерживают нервы.
— Поехали дальше, в Смоленск!
Насилу уговорил остаться. Вязьма славится златоглавыми церквами, медовыми пряниками и бесчисленными битвами. Чтобы лучше во всем разобраться, мы с утра отправились в краеведческий музей. Директорша с простым советским лицом сразу подарила нам несвежие юбилейные значки: Вязьме 750 лет. Рыжий отец Даниил вместе с нами полез на колокольню, чтобы Гидо снял город, но тот ничего не снял (шел снег, залепляя объектив) и расстроился.
В Смоленске еще была золотая осень. Мы столкнулись с советским характером. Он не перевелся. Наш смоленский гид (с военным детством) Константин Федорович Николаев отлично знал историю, но одного не мог допустить: Катыни. Он охотно поехал с нами в Катынский лес, где пахло грибами, но совершенно замучил нас версией о том, что польских военнопленных убили немцы. В своих доводах он был столь красноречив, что склонил на свою сторону Максима, вовсе не слыхавшего о Катыни.
— При желании можно подделать любые документы, — убеждает меня гид.
В Смоленске повсюду усы. Усы — признак собственного достоинства. В России в общем-то мало усатых мужчин, а тут почти все — усатые, и старые, и молодые, и милиционеры. Усатые по-польски. Белоруссия тоже усатая. Докатились усы до Смоленска. Дальше на Восток продвинулись, но потом сбрились. А здесь остались. Поляки отсюда ушли только в 1654 году, здесь правили полтора века, оставили по себе след в виде усатости. Но не только. Встреча Востока и Запада заметна в «смоленском барокко». В кафедральном соборе Успения Богородицы видны следы непосредственного западного влияния: в скульптурных изображениях святых, а главное — в амвоне (проповедальня), вообще для русской церкви не свойственном.
Смоленск праздновал в тот вечер день учителя. В ресторане под оркестр весело танцевали хорошенькие учительницы. Кожа на бледных лицах неухоженная, запущенная. Мужская компания сидела у окна. Внезапно, но не очень быстро вошли молодые люди в тренировочных костюмах с модными прическами и стали зверски бить мужскую компанию. Со столов полетела посуда. Действие разворачивалось в нескольких метрах от нас. Никто не вызвал милицию. Молодые люди в боевом порядке покинули помещение. Побитые тащили потерявшего сознание товарища за руки и за ноги к дверям.
  
— Что тут произошло? — спросил я у толстой подавальщицы.
— Ребята разминаются, — сказала она ласковым голосом.
— Бензина в Белоруссию больше одной канистры ввозить нельзя.
На границе в темноте работала таможня. Любительского вида. Какие-то штатские люди, без всякой формы.