Шаровая молния

Во всяком случае, по словам Джерона Лениера, информатика изначально есть отчуждение от реальности, а следовательно, она предрасположена для сознания собственной реальности. На мой взгляд, то же самое стоит сказать и о символе, ибо даже на самом примитивном уровне понятие «стол» отчуждает нас от любых реальных столов. Однако, по мнению Лениера, наступает конец эпохи символов, поскольку визуальный ряд находится в противоречии со словесной символикой.
  
Молодой, ему около 35 лет, создатель виртуальной реальности в современном значении слова (само понятие далеко не ново, употреблялось в XIX в., я встретил его, например, в книге Данилевского «Россия и Европа»). Тяжеловес, весящий больше ста килограммов, с длиннющими вьющимися волосами, которые он заплетает в мелкие длинные косички на манер африканской красавицы, с волоокими глазами мыслителя. В разговоре со мной он предложил рассматривать себя как представителя новой Америки. Вступил со мной в спор о будущем литературы. Место для разговора было выбрано вполне райское, с видом на Тихий океан, и мне показалось, что в этом раю вот сейчас совершится убийство литературы.
И в самом деле: если словесные символы могут быть заменены более прямыми проводниками смысла, которые гораздо более убедительно захватывают воображение и подчиняют себе человеческие фантазмы, то литература бледнеет и отходит на второй план, как вспомогательная музейная ценность. Конечно, она еще какое-то время способна продолжаться по инерции, как продолжается дело иконописи, обретая устойчивость на уровне умерщвленного канона, но ее значение ослабляется беспрецедентно.
Собственно, я был отчасти убежден в том же самом, и мне нужно было решить, с чем я остаюсь. Либо я являю собой представителя умирающей профессии, либо я должен признаться в том, что литература сама себе навредила и теперь расплачивается за свои грехи. Вопрос: какие?
Литература присягнула на верность массовому читателю, хотя уже давно было ясно, что она не успевает на этом пути, оставаясь позади сначала кино, а затем телевидения. Но это были еще детские переживания, поскольку она выигрывала в философском плане и оставалась единственным поставщиком сознательных и подсознательных образов, выраженных словесно. Утраты были скорее количественные, чем качественные.
В новом случае с виртуальной реальностью, хотя ее прогресс определяется пока что скорее технологической новацией, нежели эстетическим открытием, дело, кажется, поменяется радикально. Ясно, что угроза идет со стороны исчезновения автора. Искусство вновь подбирается к средневековой идее отражения высшей реальности посредством автора или авторов как медиумов. Утомительный субъективизм самовыражения действительно помеха для постижения смысла — в результате развития авторского тщеславия, которое, если вспомнить Киркегора, достигает размеров печени страсбургского гуся, специально откармливаемого для паштета.
Постмодерн был и пока что еще остается единственной альтернативой искусству самовыражения, поскольку скрывает автора под одеялом наемных стилей, заставляя их интерактивно участвовать в созидании более или менее адекватной модели мира. Но постмодернизм все равно оказался скорее защитной реакцией на процесс деградации культуры, то есть достаточно консервативной, а в иных случаях консервативно-романтической идеей сохранения истины без ее эксплицитного обнаружения. Поэтому меня не удивляет переход целого ряда постмодернистских писателей на позиции морального консерватизма. Но этот переход меня также не устраивает по простой причине: он закрывает сферу будущего.
Конструкция реалистического романа запрограммирована заранее, и божественная позиция автора — лишь форма литературной условности, включая моральные игры. Приходится все-таки идти от постмодерна вперед, а не назад, как это, кажется, собралось делать целое поколение новых русских писателей — эта легкая, вялая кавалерия, почувствовавшая исчерпанность постмодерна с его реальными и фантастическими ужасами и прорывами вглубь и предложившая (высидели, выдумали) все то же письмо к маме.
Наша национальная боязнь нового и неверие до последнего момента в катастрофы (подумаешь, какая-то вшивая интерактивность! шапками закидаем! и т.д.) не помогают разобраться в проблеме.
Джерон Лениер мыслит общими категориями. Он нашел литературе место вспомогательной формы энциклопедии: автор читает своим голосом неважно что для видеодемонстрации литературных приемов и моральных обязательств. Эта роль мне ой как не понравилась. Я пытался направить наш разговор в сторону новых возможностей литературы и наткнулся на вежливый скептицизм. Когда же я попробовал заговорить о том, что литература в принципе готова к интерактивной соревновательности, Лениер отмахнулся: он не любит романов о виртуальной реальности. Ну да, это все равно что писать романы на тему теории относительности. Дань научной моде.
Но есть, my dear friend [15], и другой ход. Есть литература, которая вбирает в себя теорию относительности, не иллюстрируя ее, даже поплевывая на нее, как условие своего существования.
В сущности, речь идет об исчезновении автора, который всем слишком намозолил глаза. Насколько возможно сделать так, что автор станет одним из читателей своей книги, расставшись с написанным текстом, то есть перевернет представление о субъекте современного письма? Теперь я думал о том, что автор, который способен создать текст с бесконечным количеством интерпретаций, по сути дела, адекватно представляющий собой жизнь, оказывается совсем не в униженном, а, напротив, в соревновательном состоянии с интерактивными видеоискусствами.
Дело не только в том, что мне как писателю жалко расставаться с писательством. Интерактивной компьютерной графике я предлагаю конгениальную интерактивную литературу, они не сожрут друг друга.
Писатель может быть продолжением слова, что он иногда и пытался делать (чем, в сущности, ему и надлежит быть), но в основном безуспешно. Автор же должен уйти. Роли пророка и учителя жизни исчерпаны.
Литература — как старинная мебель: ее можно во время войны сжечь в печке и бить ею своих врагов, но нельзя думать, что это — ее назначение. Антикварная мебель не моральна и не аморальна, она стоит как мебель и стоит. Она создается по своим собственным законам, описать все это очень трудно, хотя, казалось бы, — безделушка… У нас идеи сдвинулись, съехали, как шапка на затылок, — русский литератор приобрел залихватский вид. Я думаю, это цинизм — использовать литературу во внелитературных целях, хотя с этим тоже вроде бы надо мириться… Как со всем тем, что характеризует всеобщую слабость жизни, нерасторможенность ума. Я вовсе не хотел бы (мне это не под силу) убить литературу в ее проповедническом значении. Мне просто кажется, что проповедничество заняло такое место, что оно убивает литературу.
Единственным выходом для продолжения литературы становится создание такого текста, когда он включается в интерактивную связь с читательским сознанием. Читатель сам моделирует смысл текста, исходя из себя и в этом моделировании обнаруживаясь и обнажаясь. Обнажение читателя, когда его восприятие смысла, без авторской поддержки, оказывается главенствующим, есть форма обнаружения онтологических стереотипов.
Растворяясь в собственном тексте, автор предоставляет читателю возможности самому отделить явь от сна и фантазм от реально случившегося. По сути дела, происходит расщепление энергии текста, который лишается своей одномерности и выживает за счет оплодотворения в читательском сознании. Конечно, тексты прошлого тоже, бывало, прочитывались неоднозначно: блоковская поэма «Двенадцать» оказалась за гранью деления на красных и белых, как, впрочем, и первый том «Тихого Дона». Есть старые формы преодоления одномерности.
  
Литература выживет, если основные этические и эстетические категории будут вобраны в текст в качестве виртуальности, то есть никогда не реализующейся, но реальной возможности. Литература выживет, если читатель… Да, но опора на читателя — это утопия. Слабость литературы становится следствием пассивного читательского сознания, поверхностного чтения, чтения для удовольствия, развлекательности. Белый жаловался на то, что современные ему читатели предпочитают читать Гегеля не в подлиннике, а в переводе. Поколением позже Пастернак жаловался Белому, что его французский похож на волапюк. Сейчас поглупение читателя становится похожим на потепление климата на Земле — явлением необратимым и неуправляемым. Оно не связано ни с советской властью, ни с рыночной экономикой — оно напрямую связано с тем, что объединяет Россию и Америку, — торжеством массового, сознания, предсказанного Ортегой. Меньшее из всех социальных зол, демократия, как показывает американский опыт, оказалась враждебной культуре, и в первую очередь литературе. Это оглупение будет продолжаться и впредь, именно оно определит облик человека будущего, потребителя и наслажденца, кастрированного демократическим устройством.