Шаровая молния

Хорошо жить на свете среднему литературоведу! Его творчество не индивидуально. Если он вдруг уедет в командировку или, не дай Бог, заболеет и будет не в состоянии дописать статью к сроку, ничего страшного не произойдет, за него допишут его друзья, ибо эти друзья взаимозаменяемы (что очень удобно для редакторов).
Давайте послушаем подлинный голос тонкого ценителя общих мест и расхожих истин, создателя глубокомысленных афоризмов типа: «Искусство не любит топтаться на месте» или: «Каждая эпоха ставит перед писателями новые задачи». Давайте подивимся виртуозности его конкретно схоластического или, может быть, схоластически-конкретного мышления. Я предлагаю читателю загадку. О какой литературе идет речь в следующем (подлинном) отрывке: английской, русской, мексиканской, японской или болгарской?
  
«Некий роман этого периода отличается целым рядом качественно своеобразных черт. К ним относятся эпическая полнота изображения н-ской действительности в ее глубочайших противоречиях, расширение охвата жизненного материала, создание новых социально-психологических типов, отражающих своеобразие н-ского национального характера, глубина психологического анализа, изображение общественной жизни и духовного мира людей в их взаимосвязи и обусловленности, оригинальность и сила художественного мастерства».
Читателю, который первым пришлет правильный ответ, я с удовольствием вышлю книгу, откуда взят приведенный отрывок. Не знаю только, осилит ли он ее…
Дело в том, что читать нашего литературоведа — все равно, что жевать картон, нарезанный в виде лапши. Читать его — все равно, что путешествовать по пустыне. Что за однообразие пейзажа! Песок хрустит на зубах. Вот зарядил сухой пересказ, и произведение немедленно «слиняло»: герои замерли в неестественных позах с открытыми ртами, и даже история их любви стала тоскливой до зевоты; а вот в пересказ ворвался «разбор», и началось: легкие светотени, созданные писателем, уступили место грубым и категорическим мазкам; одних героев наш литературовед на своем «страшном (действительно страшном) суде» отправил в рай, других — в преисподнюю, третьих распотрошил да так и оставил.
И хорошо еще, если все это случится в предисловии, и, не переводя духа, мы возьмемся за текст самой книги, с радостью обнаруживая, что «предисловщик» просто пошутил: не все так нудно и самоочевидно, и есть над чем подумать, над чем, если хотите, поплакать.
Предисловие — место встречи широкого читателя с литературоведением. Я знаю читателей, которые в панике бегут этой встречи. У них настолько разыгралась идиосинкразия к предисловиям, что иногда они пропускают предисловие самого автора, боясь, что в нем он проявит дурные качества рядового «предисловщика».
Наш литературовед не любит и боится настоящей литературы, она пугает его многообразностью, непричесанностью, отчего он оказывается в положении директора пионерского лагеря, смертельно уставшего от детских забав и фокусов, мечтающего о том, чтобы его подопечные ходили по дорожкам парка строем под барабанную дробь от утренней линейки до вечерней.
Я вижу отличие среднего литературоведа от Дантеса в том, что он никогда не убьет Пушкина, но тем не менее с меланхолической методичностью он будет вновь и вновь покушаться на убийство, как Раскольников в том сне, когда он бил топором свою жертву и не мог зарубить. Это сон, но это дурной сон, и от него становится не по себе.
Однако у нас есть счастливая возможность справиться с наваждением, обратившись к плеяде литературоведов различных поколений, создателей новых концепций и школ, ученых, на чьих лекциях слушатели стояли в проходах, чьи книги, написанные как на «горячие» темы литературных революций XX века (вплоть до наших дней), так и на темы, казалось бы, куда более «прохладные»: литература Древней Руси, творчество Рабле или Плутарха, — не зимуют на прилавках книжных магазинов. Иные из этой плеяды, увы, уже умерли, но их тексты делают нас требовательными к себе и к другим.
Я далек от мысли, что это мое (или подобное ему) выступление может нанести роковой удар по среднему литературоведу, заставить его преобразиться или замолчать. Но сказать ему прямо, что он не благодетель литературы, не образец, не норма, а беда, не только желательно — необходимо. Вот я и говорю: беда.
1976 год
  
Филология на открытом сердце
 
Может ли хирург сделать себе операцию на открытом сердце? На нечто подобное решился Михаил Гаспаров. Академическая звезда не хирургии, но филологии, он прооперировал самого себя. Операция прошла успешно, читатель увидел редкое зрелище: открытое сердце филолога. На это больно смотреть. Можно, конечно, сказать иначе: нестандартный случай ученого эксгибиционизма.
«Я мало даю, но стараюсь еще меньше брать», — таким хочет запомниться М.Гаспаров, но он запомнится другим: работой с цитатами. Книга «Записки и выписки» М.Гаспарова — новый жанр цитатописания с беспроигрышными ходами определений: «Главным врагом русского военного флота всегда было море», выписывает автор из исторической статьи журнала «Русский вестник» за 1902 год. Гаспаровский цитатник, естественно, фрагментарная книга, написанная по заветам Шестова и Розанова. В алфавитном порядке, который ни что иное как право и пародия на систематизацию, описано все: тяжелое детство с явными следами унижений, забитые и полузабытые коллеги, светлые личности. Здесь сведение счетов как с историей, так и с культурой. Фрагментарность, на сей раз, — признание в том, что российская культура разбилась вдребезги. Эксгибиционизм — бунт против пределов науки, организованный по правилам постмодернизма, в котором автора трудно упрекнуть. М.Гаспаров выставил себя жертвой: в его представлении у человека есть одно неотъемлемое право — умереть с голоду. Но прежде, чем это сделать, человек имеет право на суждение. Тем более, замечательно умный человек, как Гаспаров.
Сквозь занимательность текста — свода окололитературных анекдотов и сплетен, который порадует многих любителей словесности, — просматривается знакомая «до припухших желез» печаль мировоззрения. Гаспаров рисует картины неискоренимых человеческих пороков, плохо сбалансированных редкими вспышками таланта. Возможно, в качестве самозащиты, как истинный филолог он закавычил весь мир. Если неуемная эрудиция, прокачанная по каналам здравого смысла, работает на отчуждение от социума, тогда понятно. Ирония спасает от инфаркта. Но если предположить, что кавычки стали защитой от жизнетворчества, то закавычивание кажется руководством по безопасному сексу. Не дай Бог, если что-то не закавычено.
Слово «бог» автор далеко не всегда пишет с большой буквы; ему глубоко чужда идея «не мир, а меч». Неудивительно: Гаспаров признается, что только раз в жизни встретился с «настоящим чудом»: им оказалась загадка акростиха у Державина. Как говорил Иван Грозный у Эйзенштейна: «Мало!» Кроме того, автору чуждо понятие «красота» применительно к природе и человеческим лицам. Ученый, посвятивший себя литературе, оказался закоренелым агностиком. Я бы даже сказал: воинствующим. Филология в таком случае становится делом вкуса. Чем вкуснее, тем гениальнее. Загадка творчества уперлась в ремесло. Или в мастерство — различие здесь минимальное. Даже в лучших своих образцах филология неуверенно позиционирует себя между гурманством и всеядством.
Писатели сидят в кавычках, как в клетке. Вот такой зверинец. В нем и греки, и акмеисты. Но иногда кажется, что звери уже проспиртованы. Все, что звери говорят в кавычках, не более, чем курьез или повтор. Все ловятся на повторении. Но особенно исторические личности: У Аракчеева уже были колхозы, а у Малюты — ГПУ. Это необходимое самоуспокоение автора на уровне интеллигентского катастрофизма. Никогда не получалось — никогда ничего не получится. Тем более сейчас, когда отмирает понятие классическая культура. Античник это чувствует лучше всех. Остается взять в собеседники достойного человека с инициалами Сергея Аверинцева и пройтись по зоопарку. Собеседник любим автором и самолюбив: «Мне так совестно тех мод, — говорит он, — которые пошли от меня…» Вроде моды на Платона. Я смотрю на мою страну: все в ней есть, только моды на Платона не видно. Несмотря на агностицизм одного и склонность к монашеству у другого, у собеседников общие вкусы (значит, Бог не так и нужен с эстетической точки зрения?): им нравится Мандельштам, но не очень — Ахматова. Ее Гаспаров по всей книге цитатами давит: тщеславная. Цветаева — истеричка. Поздний Пастернак — никакой. Бахтин — предреволюционный нигилист. Зато хороши Лесков и Щедрин. Все это неловко читать. Во-первых, кто судьи? Когда умер Брежнев, пишет М.Гаспаров, во время Андропова в одном профессорском доме закрылись регулярные беседы по семиотике — мало ли что. Вот вам и семиотика. А, во-вторых, когда, действительно, пожар, нехорошо давать доступ к пожарной лестнице согласно поведению жильцов. Зато к Бродскому, с которым автор имел счастье беседовать, отношение восторженное, даже подобострастное. За честь общения с гением заплачено своим собственным удовлетворенным тщеславием.