Шаровая молния

Вторая часть фильма стала настолько явным издевательством над всей системой сталинской власти, что в Министерстве кино не знали, как быть. Группа режиссеров была вызвана в министерство, и, как пишет один из участников встречи, они ощутили смутное чувство «слишком страшных намеков… Но Эйзенштейн держался с дерзкой веселостью. Он спросил нас:
— А что такое? Что неблагополучно? Что вы имеете в виду? Вы мне скажите прямо».
  
Никто не отважился на прямой разговор. В эпоху, когда налагался запрет на малейшее отклонение от социалистического реализма, фильм о зверствах Сталина и НКВД был панически разрешен Министерством кино. Но была еще одна, высшая инстанция.
«Через несколько дней в Доме кино, — рассказывает тот же мемуарист, — праздновалось вручение премии за первую серию «Грозного». На этом вечере Эйзенштейну сообщили, что вторая серия отправлена в Кремль. Через полчаса он был отправлен в больницу с тяжелым инфарктом. В больнице ему сообщили о запрещении фильма».
Вскоре после этого режиссер умер. Фильм увидел свет только в 1958 году.
Признаться, мне нравилась эта интрига не меньше фильма. Слишком много в ней было дерзости. Я увидел в гениальной сцене танца опричников с маской намек на исторический маскарад и, главное, насмешливое подмигивание самого режиссера. Я представлял себе ярость Сталина. Иван Грозный оказался заложником жестокой идеи о том, что «цель оправдывает средства». Великий царь наказывался режиссером сполна. Приговор был беспощаден.
Недавно я смотрел фильм третий раз. Случайно. По телевидению. И вдруг понял, что во второй раз я тоже ошибся, как и в первый. Этот фильм — не апология и не разоблачение. Это фильм Эйзенштейна о самом себе, о месте и смысле художника. Все лучшее, что есть в искусстве, является самораскрытием художника. Это не эгоизм, но парадокс творчества. Художник внутренне противоречив, как и Иван Грозный. Если «Александр Невский» — хорошо сделанная в форме фуги патриотическая агитка перед самой войной с Германией, которую теперь невозможно смотреть, то Иван Грозный — метафора, а не маска. Князь Курбский внешне похож на советского режиссера Александрова, по причинам зависти и страха отвернувшегося от Эйзенштейна. Но это дело десятое.
Художник попадает в морально противоречивое положение. Он тянется к самореализации, как царь к абсолютной власти — не сделай он этого, он потеряет право называться художником. Однако путь художника к самореализации, каким бы смыслом она ни наполнялась, есть путь абсолютного в условиях относительного. И потому моральные конфликты идут по всем направлениям. Новая правда художника рождает целую гамму негативных чувств, непонимание самых близких людей. Но ее утверждение требует бескомпромиссной борьбы, хотя и чревато опустошением и разочарованием.
Цена успеха художника — поражение, сложенное из внутренних компонентов еще больше, чем из внешних. Страшны не столько зависть или предательство вокруг, сколько невозможность адекватного самовыражения, которую чувствует зрелый мастер. Все ограничивается набросками, черновиками. Окончательный результат остается в замысле, который невозможно реализовать. Балтийское море, которое хочет Иван Грозный для России, — чистая фикция. Оно недостижимо. Достижимо лишь движение к фикции. Именно об этом складывается фильм, и именно в этом его гениальность.
Охотно допускаю, что мое третье прочтение фильма куда более произвольно, чем два первых. Более того, оно даже и не прочтение. Речь идет не о фильме, а о его душе. Скелет с душой — вот что такое «Иван Грозный»!
Да, я все больше убеждаюсь в том, что в фильме Эйзенштейна есть «душа». Она придает цельному надцельный и бесцельный вид. Это не мистика, но эстетическая вибрация. Она за кадром, не в сюжете. Но она есть. И только тогда фильм способен жить своей жизнью, и каждый раз он может быть прочитан по-разному. Только тогда начинаются сомнения. О чем фильм? О русском царе-самодержце? О Сталине? О природе террора или природе человека вообще? О художнике и его катастрофах? За или против?
Если в творении есть душа, мы никогда не ответим однозначно ни на один из вопросов.
1993 год
  
Ревизор Солженицын
 
Говорят, Таиров в 20-е годы ставил «Ревизора» таким образом, что настоящим ревизором, появлявшимся под занавес, оказывался все тот же Хлестаков. Это сильный финал, по своей безнадежности похожий на дурную бесконечность матрешек в матрешках.
Солженицын похож на «настоящего» ревизора из этого финала. Он приехал в Россию с целью, совершенно как Лев Толстой, сорвать все маски и сказать всю правду, но случилось самое печальное из того, что могло случиться: Солженицын стал смешон. Он стал учить, что делать, из окна вагона. Комизм ситуации в том, что Солженицын, как любой гениальный персонаж комедийного театра, неадекватен той роли, которую играет. Он вернулся как пророк, который из четырех измерений своего пророческого мира вступает в подлый обыденный мир трех измерений, и этот трехмерный мир по определению не только доступен его пониманию, но и полностью раскрыт для анализа и исправления. На самом же деле глубоко провинциальный Солженицын слишком прост, если не сказать примитивен, для понимания страны, которая по своей сложности может сравниться с четырехмерным пространством.
К сожалению, это бросает тень не только на его будущее, но и на его прошлое. Со страстным бессилием он уничтожает тот мифический образ, который выстроился в русских головах за время его двадцатилетнего отсутствия в России. Больше того, он уничтожает самого себя, и, кажется, нет возможности остановить это самоубийственное движение.
Между тем Солженицын дважды перевернул мир. Сначала он перевернул русский мир своей небольшой повестью «Один день Ивана Денисовича», которая по независимым от автора обстоятельствам была опубликована в советском журнале в качестве одного из существенных элементов хрущевской «оттепели». Политическое значение этой повести было несравненно больше литературного, хотя нужно сказать, что описание именно счастливого одного дня в череде несчастных дней одного зэка было действительно счастливой находкой писателя. Солженицын сказал о том, что было, в сущности, тайной Полишинеля, но он первым прорубил окно в лагерный мир, и это вызвало общественный шок.
Затем Солженицын представил на суд читателей (официально и в самиздате) «Матренин двор», «Раковый корпус», «В круге первом» и др. Сгоряча это читалось «на ура», взахлеб, но этим «взахлеб» дело и ограничилось. Теперь все это желательно не перечитывать, чтобы не портить впечатление от первых встреч со смелым, «жилистым» писателем.
Второй переворот, который совершил Солженицын, имел мировое значение и был связан с «Архипелагом ГУЛАГом». Эта книга убила коммунистический идеал. Это была нужная, полезная работа. Это был подвиг диссидента. Я читал этот подвиг по ночам, на кухне, в Варшаве. Я побоялся взять книгу в Москву.
Но Солженицын, совершив свой подвиг, сделал целый ряд ошибочных выводов, касавшихся как Запада, который он так никогда и не понял, так и Востока. Убитому коммунистическому идеалу он противопоставил истину русской святости.
Именно с этими идеями Солженицын был выброшен из Советского Союза, а теперь приехал в Россию, чтобы спасти ее от западной «прелести». В течение последних десяти лет деревенщики показали свою ксенофобию, национализм, консерватизм, граничащий с мракобесием. Изображая Запад как духовную «империю зла», писатели-националисты яростно сопротивляются всяким признакам европеизации России: от политического плюрализма до рок-музыки. Со стороны это может выглядеть забавной экзотикой, но в контексте современной России такая позиция противоречит жизненным интересам измученной страны с ее измученным населением, которое мечтает не о святости, а о нормальной, пристойной, цивилизованной жизни.
  
Солженицын с самого начала пребывания в России протянул руку деревенщикам. Он попросил писателя Бориса Можаева (несколько более либерального деревенщика, чем другие) встретить его во Владивостоке, положительно отозвался об ультра-националистическом Распутине в Иркутске, съездил в гости к Астафьеву в Красноярск. Более четко трудно определиться. К нам приехал ревизор-славянофил со всем традиционным шлейфом славянофильской идеологии. Но если перечисленные друзья Солженицына имеют статус локальных пророков, то общероссийский пророк Солженицын возводит национальную идею на уровень высокой политики. В результате может произойти раскол в стане националистов, но сначала о том, как реагируют на приезд Солженицына другие «братья по перу».