Шаровая молния
Виктор Владимирович Ерофеев
Шаровая молния
Шаровая молния
Приезд в Москву всемирно знаменитого художника — язык не повернется назвать ее художницей — Натальи Алексеевны Оболенской — из тех, — произвел эффект разорвавшейся атомной бомбы. После Зинаиды Серебряковой, которую Оболенская со снисходительной улыбкой зовет своей «маленькой учительницей» (очевидная калька с французского), русская живопись не знала подобного явления. Наталья Алексеевна также с большим уважением относится к Мухиной, и ее фотография на фоне мухинской парочки уже обошла все столичные журналы. Она откровенно устала как от авангардистских амазонок, так и от поэзии «мимолетной любовницы» Модильяни: Анны Ахматовой.
Мы сидели с ней в кафе «Пушкин» и ели стерлядь в шампанском.
— Стерлядь — единственно неповторимый русский продукт, — присмотрелась к рыбе Наталья Алексеевна. — Икра есть и в Иране. И даже получше.
— У стерляди очень умное и хитрое лицо, — сказал я. — Это не совсем русские качества.
Наталья Алексеевна с интересом взглянула на меня. Она была одета с миланским шиком, но при этом несколько по-лондонски. Когда она смотрела на официантов, у тех начинали дрожать подносы.
— У меня в Питере есть какие-то родственники, но они наверняка бедные, а я не люблю бедность. Я, вообще, не очень люблю людей.
Она испытующе посмотрела на меня.
— Я однажды написал поэму под названием «Моя жена — стерлядь», — сказал я.
— Зато я люблю даунов, дебилов, олигофренов. Я привезла деньги на интернат. У них там засиканные простыни. Возмутительно. И еще я люблю девственниц.
— Почему ваша выставка фотографий в последний момент запрещена Министерством культуры?
— У меня есть каталог.
Наталья Алексеевна говорила с неподражаемым русским акцентом. Официанты смотрели на нее как на барыню, вернувшуюся в родную усадьбу.
— Я — шведская подданная, — сказала она. — Так случилось.
— Возможно, поэма о стерляди — это лучшее, что я написал в своей жизни.
— Не сомневаюсь, — сказала Наталья Алексеевна. — Подайте мне мою сумку, дружок.
Официант поднял сумку со специальной скамеечки и предложил ее Оболенской.
— Я никогда не любила ни Шагала, ни Кандинского, — сказала она. — Но Пикассо трудно отрицать. Я видела его девочкой. Он был в тельняшке.
— А Малевич?
— Малевич? Он — поляк. Это — мило, по крайней мере. Но неумно.
— Значит, Москва не увидит вашей выставки? — спросил я.
— Я здесь недалеко живу, в хорошей гостинице, — сказала Наталья Алексеевна. — Я оставила, кажется, там каталог. У вас в Москве царит убогая роскошь. Я невольно расплакалась на Красной площади. Нет, постойте, он у меня на вешалке в гардеробе.
Официант побежал вниз по лестнице.
— Мусульмане правы. Бог — велик, — Наталья Алексеевна пошевелила пальцами. — Я разочаровалась в живописи. Теперь исключительно фотография. Стерлядь. Яйца стерляди. Так называется икра по-французски, хотя слова «стерлядь» нет ни в одном языке.
Официант вернулся с большим пластмассовым пакетом.
— Мне говорили, что вы здесь вольнодум. — Она сказала это как «фармазон». Я поклонился.
— Почему Бог велик? Он — великий выдумщик, — она стала вынимать каталог из сумки. — Казалось бы, «имен» должен быть одинаков. Но я сделала неожиданное открытие: «гимены» чудесно многообразны. Забава Всевышнего. Я решила сделать выставку во славу Господа Бога.
Увесистый альбом. Черная строгая обложка. В отличие от русских аристократок, которых я видел за границей, Наталья Алексеевна носила на каждой руке только по одному перстню. Я раскрыл каталог с цветными иллюстрациями и невольно оглянулся. Официанты стояли на подозрительно близком расстоянии от стола. Наталья Алексеевна предложила русским ценителям искусства довольно неожиданную выставку.
— Всякая фотография раздевает. В этом смысл этого искусства. Я всего лишь проделала путь до конца. Я долгое время жила в Германии и полюбила немецкую физиологичность вплоть до того, что увлеклась человеческой анатомией. Эти фотографии — плод моих раздумий. Я готова прочитать вам лекцию, но ресторан не для того. Однако все-таки скажу, что «химен» развивается из мезенхимы над мюллеровым бугорком. Я работала «Лейкой». Другое не признавала, пока не увлеклась тем, что у вас называют смешным словом «мыльница».
Я снова открыл каталог.
— Это пальцы моего мужа, — комментировала Наталья Алексеевна. — Он — американской архитектор. Природа подсказывает мне, что лучшие мужья — архитекторы. Во всяком случае, они любят строить. Они, как дети. Эндрю из Лос-Анджелеса. Вы любите этот город?
— Я там преподавал.
— В UCLA?
— Нет, я жил возле UCLA, а преподавал в ЮЭССИ.
— Вам далеко было ездить, — сказала она.
— На автобусе.
— Бедный.
Я вспомнил, что она не любит бедных, и покраснел. Она взяла у меня каталог, пролистала первые страницы.
— Чаще всего наблюдается «химен» кольцевидной формы: «химен ануларис». Плебейское дело. Пленка с отверстием в середине. Для бедных людей. Негры. Самые низшие классы.
Фотографии были сделаны очень крупным планом, и пальцы американского архитектора растягивали девственные Пизы изо всех сил в стороны, так что на некоторых фотографиях клитор был перекошен и странным образом горизонтален. Но не клитор интересовал Наталью Алексеевну. Она надела полукруглые очки для чтения и показала мне самую распространенную целку.
— Ради нее, — сказала она, — трудились Маркс и Ленин. Хотя и здесь есть отличие. Рабочая целка — круглая. Целка крестьянки — овальная. Это закон.
— То есть по целке можно понять… — начал я.
— Всё, — сказала Наталья Алексеевна. — Здесь-то и кроется соединение Маркса с Фрейдом. Какая целка, такой и общественный класс. Не менее часто встречается целка полулунной формы, иначе говоря, похожая на месяц, что уже более романтично. Ей посвящен второй раздел выставки. Я снимала много девочек в разных странах. Этот вариант отличается от кольцевидной тем, что спереди, смотрите, в области бугорка, прерывается. Не спрашивайте меня: почему? Бог — эстет. Отверстие эксцентрично. Это целка будущих продавщиц. А вот, смотрите дальше, более мясистая целка приобретает подковообразную форму. Будущие учительницы.
— Откуда вы знаете?
— Я не первый год снимаю пизды. Можете не беспокоиться. Вы почему не едите вашу стерлядь?
— Я бы еще выпил водки.
— А я бы тоже. Но не могу. Я пощусь. У меня раз в месяц алкогольный пост. Вы знаете, у аристократов все так структурировано. А вот лепестковая целка. Обратите внимание. Настоящий цветок. И вы не ошибетесь — это целки творческих личностей. Целки певиц, актрис, балерин. Если бы Чехов был женщиной, у него бы тоже была такая целка. У меня самой, очевидно, была лепестковая целка. Но как я могу теперь проверить? А это — лоскутные, часто встречаются. Воровки, мелкий криминал, но, прежде всего, это — лживые женщины. Вы раскрываете пизду маленькой девочки и уже знаете, что она будет врать всю жизнь, обманывать родителей, потом мужа. У этих будет фатально много любовников на стороне.
— В общем, суки, — заметил я.
— А вот зубчатая целка — принадлежность будущей предприимчивой женщины. Она пойдет в бизнес.
— Как же вы, Наталья Алексеевна, узнали о таком большом разнообразии целок?
— Случайно. Но после этого я поняла, что картина как жанр умерла. Моя выставка была тоже запрещена в Канаде. Торонто — очень консервативное место. Дальше — раздел килевидных целок. Это мой любимый вид. Только не думайте, что они все будут морячками! Ничего подобного! Они — медики, врачи. Килевидные. Волевые! Как это хорошо. У вашей мамы какая была?
— Я не знаю.
— Мы ничего не знаем о самых близких. Да они и сами о себе мало что знают. Но у меня есть мечта. Ну, вот эта воронкообразная — политические дела, женщины-политики. А здесь начинаются раритеты. Прошу вас: валикообразная целка. Толстый мясистый валик. Видите, Генри раздвигает срамные губы с большим трудом, чтобы лучше было видно. Принесите нам рюмку водки. Что? Какой вы хотите? Это у прорицательниц. Это очень важно. С большим отверстием. Редкая-редкая. А теперь еще одна редкая: окончатая. Имеет три-четыре отверстия. А вот здесь у меня сфотографирована — так можно сказать? — сфотографирована — какое-то нерусское слово — двуокончатая целка. Правда, выглядит, как череп с пустыми глазницами?
