Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
«Он сам в это не верит, — подумал я. — Этот ослепленный, убивающий сообщников сумасшедший сам не верит в то, что говорит».
Фиш продолжал:
— Иешуа знает, что вы делаете. Конечно, не детально, но в общих чертах. И эти общие черты Эдвардс и его команда сейчас наполняют жизнью. По нашей информации, вы собираетесь действовать по сценарию, который описали в одной из своих книг, Макс.
— В одной из его книг? — Космо поднял брови.
Фиш кивнул.
— Мы проанализировали радиосвязь между Йолой и ее похитителями. К сожалению, местонахождение портативной рации выявить не удалось. По крайней мере, нам. Но хижина в лесу, в которой хранятся взрывоопасные контейнеры… Вам это что-нибудь говорит?
— Нет. — Я помотал головой.
— Зато говорит мне!
Мы все повернулись к Космо. Фиш. Фрида. Я.
— «Школа крови»! — с улыбкой произнес он. В торжествующем взгляде читалось «А я говорил».
И тут я тоже вспомнил.
Макс Роде. Школа крови, глава 30, с. 162 — 166
Странно, как иногда работает человеческая психика, разве нет? С насилием против людей у меня почти нет проблем. Вы могли бы заставить меня смотреть на то, как человека забивают камнями на иракской рыночной площади, или как пытают водой в тюрьме Гуантанамо. Но как только речь заходит о животных, нет. Я не могу это вынести.
Достаточно, если вы знаете, что с того дня я не мог смотреть на кошек без чувства вины. И что я плакал. Так сильно, как еще никогда в своей жизни.
Почти так же громко, как мой брат, который никак не мог успокоиться, даже когда все закончилось. Впрочем, это объяснимо. Папа ведь навел его руку, а не мою.
— Почему ты так ревешь? — спросил он Марка, вынимая у него из пальцев окровавленные ножницы.
— Почему?
Какой жестокий вопрос, особенно после того, что он только что заставил сделать сына. Только человек с отравленным ядовитым сердцем или вовсе без сердца мог спросить такое. Я не был уверен, что из этого подходит отцу, который сейчас опустился на колени рядом с моим братом.
— Я хочу домой, — всхлипнул Марк.
— Я хочу к мамочке, — передразнил его отец. Он издевался над старшим из братьев: обидчиво выпятил нижнюю губу и тер глаза костяшками указательных пальцев. При этом противно хныкал: — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не будь таким злым ко мне, папочка.
Я не мог пошевелиться. С тех пор как отец вернулся с убитым животным, я сидел не шелохнувшись на деревянном стуле во втором ряду «классной комнаты», уставившись на стол, на котором кто-то вырезал перевернутый крест.
Я не решался поднять голову. Боялся посмотреть вперед и увидеть, что кошка еще дышит. Снова дышит.
Потому что так и случится, как только я отведу взгляд от грубо нацарапанных линий на столешнице и посмотрю вверх на доску. Я увижу, как лежащая в собственной крови кошка снова открыла глаза и в них засверкал дьявольский огонек. Тот самый, который вспыхивал в зрачках отца, когда наши взгляды пересекались.
— Значит, ты хочешь домой, да? Но знаешь, Гекльберри, вот это… — наверное, здесь он обвел рукой жалкую хижину, — ВОТ ЭТО И ЕСТЬ ТЕПЕРЬ ТВОЙ ДОМ!
Он закричал, как пастор во время телевизионной проповеди в каком-нибудь конгресс-зале. Я знал, что у него изо рта брызжет слюна, как всегда, когда он переходит на крик. В моих фантазиях у него к тому же из ушей шел дым, а из глаз сыпались искры.
— Эта классная комната для тебя больше дом, чем что бы то ни было на земле.
Я слышал, как хрустели его суставы, когда он двигался.
— Ты, неблагодарное говно, думаешь, мне это доставляет удовольствие?
В надежде, что отец снова обращается к Марку, а не ко мне, я застыл на своем месте. Сгорая от чувства вины и стыда, потому что был слишком труслив, чтобы встать и поддержать брата.
— Думаешь, мне нравится убивать?
Он громко застонал. Потом повторил свою вчерашнюю вступительную речь:
— Я привел вас сюда, чтобы научить тому, что учителя не преподают в школе. Охотиться. Собирать. Убивать. И уметь терять. Это самое важное. Любовь делает человека мягким. Потери закаляют!
Слова сыпались на меня, как удары.
— Я научу вас выживать. И покажу вам все то, от чего общество, — он выплюнул это слово, словно это было собачье говно, неожиданно попавшее ему в рот, — от чего это общество, там, снаружи, пытается уберечь вас. Эти либеральные засранцы, эти благодетели человечества и святоши, которые не учат вас никаким, абсолютно никаким настоящим эмоциям, которые вы должны ИСПЫТЫВАТЬ, если хотите выжить в мире: страх, трепет, робость, агония, хандра.
Я задавался вопросом, знал ли отец, что из начальных букв перечисленных ощущений вновь складывается слово СТРАХ, или же то зло, которое жило в нем с несчастного случая с Санди, превратило отца в бесчувственную и безвольную машину. Последнее предположение, несмотря на свою жестокость, имело в себе что-то утешительное. Мне не хотелось, чтобы это был он сам. Я скорее был готов примириться с тем, что в моего всегда такого добродушного, мягкого, жизнерадостного отца вселился дьявол, что его изнутри разрушал рой каких-то злых клещей или пауков, чья паучиха-королева проникла в его мозг и оттуда управляла отцом, кусая его в неокортекс и заставляя его совершать дикие поступки.
— Симон? — услышал я свое имя. Сколько злости и агрессии в одном-единственном слове.
Я по-прежнему не решался поднять глаза. Но еще больше я боялся ослушаться его приказа.
Быстрыми шагами он пересек хижину, распахнул дверь и указал на летний дождь, который недавно начался:
— Вот это настоящая жизнь. Место откровений.
В его глазах что-то погасло, словно перегорела лампочка.
— Страдания формируют характер, — рявкнул он. — И вам нигде лучше не научиться страдать, чем здесь.
Он снова захлопнул дверь. Мне показалось, что комната стала меньше, словно съежилась за последние секунды. Пророчества отца еще не закончились.
— В последующие дни вам придется встретиться с дикими животными, побороться с непогодой. Вы будете расставлять капканы, переходить болота и убивать.
Он по очереди поймал наши взгляды. Сначала Марка, потом мой. До меня постепенно стал доноситься запах трупного гниения, исходящий от мертвого животного, которого я все больше ассоциировал с моим отцом.
— Правда, нет места лучше, чем этот остров, чтобы научить вас страданию! — добавил отец.
Глава 54
Йола
Она потеряла контроль. Полностью.
Над своей ногой, которая беспомощно болталась ниже колена, над своим ртом, из которого сами собой вырывались странные крики, и над мочевым пузырем, который опорожнился в тот самый момент, когда дикий кабан клыками разорвал ей джинсы. На внутренней стороне бедра, там, где проходят артерии или вены — или что-то еще, что дико кровоточит, — Йола точно не знала; лишь то, что это место лучше не повреждать.
Было темно, невозможно темно, потому что дождь уже успел потушить в низине последние языки пламени после взрыва. Йола видела только тени и пару глаз, которые парили перед ней. В ее фантазии кабан мутировал в мамонта, способного проглотить ее целиком.
К счастью, во время первой атаки кабан порвал только джинсы, не повредив плоть под ними, но он наступил ей на левую лодыжку, отчего Йола чуть было не потеряла сознание. Сейчас зверь, хрюкая, отошел назад, и Йола в любой момент ждала новой атаки.
— Я ЖЕ НИЧЕГО ТЕБЕ НЕ ДЕЛАЮ! — закричала она и сама тут же зажала себе рот рукой, испугавшись собственного голоса. Она, черт возьми, понятия не имела, нужно вести себя тихо при встрече с диким зверем или, наоборот, шуметь. Убегать или замереть на месте. Но интуиция подсказывала ей, что шум и суета не улучшат ее положения.
А о том, чтобы убежать, не могло быть и речи. Разве что попытаться отползти назад, и это ей нужно сделать. Как-то нужно выбраться из этой опасной зоны. Ничего другого Йоле просто не оставалось.