Современный зарубежный детектив-14.Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

У него перехватило дыхание. Он взвыл и захрипел одновременно, стараясь прижать ладони к больному месту, но это помогало так же, как опрыскивание водой из маленького пульверизатора в борьбе с огненным валом пожарища, бушевавшего во всей нижней части его живота. Не помогали ни руки, ни попытка придать себе другую позу. Здесь мог выручить только укол обезболивающего прямо в яички.
  
— Вот это правильно! — захохотал Армин. — Подержись в последний раз за свои яйца, ведь они тебе, Винтер, больше никогда не понадобятся. А пока ты обжимаешь свои мягкие части, возможно, тебе будет проще понять, как мне пришлось страдать из-за таких засранцев, как ты.
Мир, и без того сузившийся для Тилля до размеров камеры площадью в девять квадратных метров, наполнился неописуемыми мучениями и начал, ко всему прочему, вращаться, как вагончик в карусели. Во рту он ощущал привкус соляной кислоты, что, вероятно, было связано с тем, что его только что стошнило. Однако это было только предположением.
Его собственное «Я» расщепилось на две половинки, причем одна из них плавала в море боли, а другая витала где-то рядом. При этом, словно шум прибоя, откуда-то издалека до него доносился голос Армина Вольфа:
— Как я уже говорил, мой отец был исследователем, и основной областью его исследований являлась боль. Он хотел выяснить, насколько его сын может противостоять ей. Из университета его выгнали, поскольку папаша проявлял слишком большой интерес к различным частям трупов при изучении патологии. Даже бундесвер не захотел видеть его в качестве студента-медика. Поэтому ему пришлось учиться на дому, а самым его любимым учебным объектом был я.
Тут Армин Вольф наклонился к Тиллю и даже ухмыльнулся.
— Ну что, боль утихает? — спросил он и по-отцовски похлопал Беркхоффа по плечу.
Тилль же лежал на боку и учащенно дышал, испытывая что-то наподобие схваток при родах.
— А вот мой папа не давал боли утихать, — продолжал откровенничать Армин. — В частности, он хотел поэкспериментировать, как долго его мальчик сможет выдержать, не ходя в туалет. Для этого папа привел меня в свою мастерскую в подвале, привязал к железной кровати и перетянул мой маленький член проклятым шпагатом.
Сказав это, Армин распрямился и принялся ходить взад-вперед перед Тиллем, который в тот момент был уверен, что больше в своей жизни не сможет сделать ни шагу.
— Через день я сходил от боли с ума и кричал, зовя свою мать. Но она не пришла, а через шестьдесят три часа мой мочевой пузырь лопнул.
«О боже!» — подумал Тилль.
Если то, что сказал этот сумасшедший, являлось правдой, то те муки, которые Беркхофф только что пережил, не шли ни в какое сравнение с тем, что довелось испытать Армину, когда он был маленьким мальчиком.
— С тех пор не проходит ни одного дня, чтобы я не вспоминал о своем дорогом отце, — между тем продолжал говорить Вольф. — Точнее, три раза на дню по три четверти часа. Ровно столько времени уходит на то, чтобы опорожнить мой больной мочевой пузырь.
Пока Вольф говорил, Тиллю удалось отползти к внешней стене и даже сесть прямо, вытянув ноги.
— Я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне, — прохрипел Беркхофф и сплюнул кровяной сгусток на пол.
«Когда же наконец вернется Симон?» — с тоской подумал он, понимая, что сорок пять минут могут продлиться еще очень долго, и чувствуя себя постаревшим сразу на несколько лет.
— Я ненавижу всех мучителей детей, — вместо ответа на вопрос Тилля заявил Вольф.
— И что?
— А вот что! — воскликнул совсем потерявший рассудок мужчина и вновь пнул Беркхоффа ногой в бок, правда, уже не столь сильно.
«Эй, эй! Я люблю детей. У меня есть свои, и я бы никогда ничего плохого им не сделал!» — хотел уже сказать Тилль, но потом вспомнил, что должен говорить не за себя, а за Патрика Винтера, то есть за человека, о жизни которого он толком ничего не знал.
«Скания, под какой личиной ты меня сюда доставил?» — подумал Беркхофф, и тут ему вспомнились слова руководителя клиники, когда он спросил ее насчет Трамница.
А сказала она так: «Странно, что именно вы задали этот вопрос».
Тогда Тилль решил прояснить этот вопрос у Вольфа.
— Что я сделал? — спросил он Армина.
— Ты что, чокнутый? — удивился Вольф и постучал себя по лбу, по-видимому не осознавая всей комичности ситуации.
Действительно, ставить такой вопрос в психиатрической лечебнице было по меньшей мере странно. В этот момент в глазах Тилля стало темно, и он решил солгать:
— Я… я… Доктор Зенгер говорит, что у меня амнезия.
— Чего?
— Лекарства. У меня непереносимость уколов с успокаивающими средствами, — продолжал сочинять Тилль дальше. — Я больше ничего не помню о том, что предшествовало моему здесь появлению.
— И не знаешь, почему ты здесь? — спросил Армин, посмотрев на Беркхоффа так, как смотрит отец на сына, уличив его во лжи.
— Не совсем так. Я помню, что пытался себя сжечь, только теперь не знаю, что явилось причиной этого.
— Гм.
Армин посмотрел в окно, где, словно мухи, попавшие на ветровое стекло мчащегося автомобиля, плющились капли дождя размером с монету, и отошел. Он молчал довольно долго, и в камере слышались только завывания ветра снаружи и тяжелое дыхание Тилля. Затем Вольф произнес:
— Хорошо, у тебя есть пять минут.
— На что?
— Чтобы прочесть это.
С этими словами Армин снял с себя спортивные штаны, затем трусы и широко расставил ноги. Потом он наклонился и засунул пальцы себе в анальное отверстие. Через мгновение у него в руках оказался презерватив, который в тусклом свете смотрелся как заплесневелая сосиска. Тогда Вольф раздвинул резиновое кольцо, вытащил наружу напоминавший сигарету свернутый в трубочку листок бумаги и протянул его Тиллю.
Преодолевая отвращение, Беркхофф начал кропотливо разворачивать теплый и влажный на ощупь листок.
— Что это, черт возьми? — не выдержал Тилль.
— Не доставай меня! — фыркнул Армин. — У тебя пять минут. Читай! А после я покажу тебе, что такое настоящая боль!
  
Глава 22
 
Текст на листе бумаги оказался напечатанным мелким шрифтом, причем в левом верхнем углу виднелась последовательность букв и цифр, смотревшаяся на первый взгляд как сложный пароль: PW12_7hjg+JusA. На самом деле это была маркировка материала дела, о чем Тилль сразу же догадался, едва взглянув на заголовок:
«ПРОТОКОЛ ДОПРОСА ПАТРИКА ВИНТЕРА».
Из-за отсутствия первой страницы текст начинался с середины предложения. Странным являлось и то, что протокол содержал дословные показания обвиняемого. Обычно в таких документах приводится общее изложение содержания допроса, составленное в форме косвенной речи, но здесь было иначе. Тут ответы обвиняемого Патрика Винтера на вопросы прокурора приводились полностью, слово в слово. В тусклом свете, попадавшем в камеру от фонарей внешнего освещения парка, Тиллю хотя и с трудом, но все же удалось разобрать следующее:
«…попросил стакан воды. После короткого перерыва допрос был продолжен.
Патрик Винтер: Прошу прощения.
Прокурор: Нет проблем. Господин Винтер, давайте еще раз вернемся к послеобеденному времени 20 июля. Как долго вы замышляли совершить преступление?
Патрик Винтер: Долго. Практически с момента его рождения.
Прокурор: Почему?
Патрик Винтер: Простите?
Прокурор: Какой у вас был мотив? В конце концов, у вас уже была пятилетняя дочь Фрида. Причем все ваше окружение в суде охарактеризовало вас как любящего и заботливого отца. В чем причина столь кардинальной перемены образа мыслей, господин Винтер?
  
Патрик Винтер: Ответ на этот вопрос в материалах дела уже есть.
Прокурор: И все же?
Патрик Винтер: У меня с моей женой была договоренность. Линда отводила детей в садик утром, чтобы мне начинать работу пораньше, а во второй половине дня, когда меня на работе уже ничто не задерживало, я их забирал.