Империя депрессии. Глобальная история разрушительной болезни
В качестве исторических документов сочинения о депрессии могут использоваться с некоторыми ремарками. Их авторов не всегда можно назвать типичными пациентами с депрессией, во всяком случае, во всех отношениях. Тяжелая депрессия крайне ограничивает трудоспособность. И вообще – много ли людей с тяжелой депрессией вообще могут добраться до клавиатуры? К тому же не у всех имеется талант или ресурс для того, чтобы писать. Поэтому мемуары о депрессии имеют уклон в сторону историй частичного выздоровления. Тем, кому полегчало, легче найти и мотивацию, и ресурсы для того, чтобы сесть за рабочий стол. Издатели тоже предпочитают истории выздоровления, дающие надежду. Авторами книг в основном становятся представители среднего класса и белой расы, многие из которых сами являются специалистами в сфере психических заболеваний. Это существенный факт, поскольку бедность и другие жизненные трудности повышают риск депрессии. Также авторы преимущественно люди средних лет, редко доводится читать мемуары о депрессии, написанные ребенком или пожилым человеком.
С другой стороны, ограничения есть у любых исторических документов. В архивах содержится лишь та информация, которую сочли стоящей того, чтобы сохранить. Устные рассказы ограничены теми, кто готов поделиться информацией, и тем, что они согласны рассказать. СМИ печатают лишь то, что считают новостью их редакторы. Мемуары о депрессии, возможно, и не самый подробный рассказ о депрессии в нашу эпоху, однако все равно весьма ценный. Историки медицины с жадностью ухватились бы за такой ценный клад, как повествование от первого лица о какой-либо болезни, в любой исторический период.
Авторы мемуаров хотели, чтобы окружающие понимали, каково было им. Они ощущали острую потребность в том, чтобы их болезнь увидели. Несмотря на рост интереса к депрессии в течение последних ста лет, особенно в течение последних сорока лет, многие, страдающие депрессией, считают, что их страданий не замечают, трактуют их неверно или же не придают им значения. И если и есть посыл, который желают донести все авторы, то он будет заключаться в следующем: те, кто не знает, что такое депрессия, просто не сможет понять главного, что депрессия – это на самом деле болезнь.
Вы не понимаете!
Откровенность, с какой Уильям Стайрон в своей книге «Зримая тьма» говорит о депрессии, достойна уважения за попытку уменьшить стигматизацию болезни. Многие отмечали то, как прекрасно передан жизненный опыт автора. Вместе с тем есть в ней некая неопределенность. Даже тогда, когда Уильям пытается описать депрессию, он твердит, что сделать это невозможно. Почти в самом начале книги Стайрон утверждает, что «депрессия – это душевное расстройство… описать его почти невозможно»[562]. Уильям неоднократно заявляет, что, если у вас ее никогда не было, вы не сможете понять, о чем речь. Он пишет: «По мне, боль была больше всего похожа на то, как если б я тонул или задыхался, но даже этот образ не попадает в цель»[563]. Стайрон, который славится тем, что умеет находить слова, расписывается в своей неспособности это сделать. Нам известно, что Уильям ужасно себя чувствовал. Но он не рассказывает читателям о том, что он ощущал и что делал, пока страдал. Название книги дает надежду увидеть депрессию, но сам Стайрон в какой-то степени невидим.
Психоаналитик Дэриан Лидер утверждает, что сохранившиеся описания клинических случаев вкупе с практикой показывают, что страдающим депрессией требуется рассказать, как они себя чувствуют, но они понимают, что язык не в силах это выразить[564]. Лорен Слейтер в книге «Дневник „Прозака“» (Prozac Diary, 1998) вопрошает: «Как описать пустоту?»[565]
Сопротивление попыткам описания некоторых внутренних состояний происходит не только из-за скудности языка. Невозможность описать депрессию – само по себе является весомым доказательством реальности и серьезности болезни. Стайрон сокрушается, что депрессия – «крайне безликое наименование… для описания столь ужасной и свирепой болезни», и что сам термин слишком «слаб»[566]. Отчасти эта безликость и слабость объясняется двусмысленностью, относящейся к болезни и к настроению. Как писала Трейси Томпсон в книге «Чудовище: путешествие сквозь депрессию» (The Beast: A Journey Through Depression, 1996): «Когда кто-то говорит, что у него „депрессия“, то это может означать как то, что ему поцарапали машину по пути на работу, так и то, что ему впору застрелиться»[567].
Слово «рак» звучит действительно страшно, потому что мы знаем: те, у кого рак, часто серьезно больны, и нет, это не банальная простуда. Но никто не заболевает раком из-за того, что грустит неделю-другую из-за умершего домашнего любимца. Поэтому один из самых важных посылов в мемуарах о депрессии звучит примерно так: «у меня настоящая болезнь, а не просто плохое настроение». А если вы преодолели свою хандру, просто «взяв себя в руки», увеличив интенсивность тренировок в спортзале или путем более частых встреч с друзьями, то вот что я вам скажу: если вам помогли подобные меры, значит, вы не были больны депрессией. У вас просто было дурное настроение под тем же именем, что и болезнь.
Во всем можно обвинить Адольфа Мейера. Собственно говоря, Уильям Стайрон так и сделал[568].
Реальная болезнь
Я обнаружила, что ищу настоящую болезнь. Элизабет Вурцель[569]
Я задал своему курсу прочесть мемуары Дафны Меркин «Счастье так близко» (This Close to Happy, 2017)[570]. Сделал я это в самом конце курса, уже после того, как студенты рассмотрели все вопросы, поднятые мной тут в книге: кросс-культурные различия в изучении депрессии; меланхолию прежних эпох, психоаналитические теории и успехи психофармакологии. Студенты изучали критику подхода к депрессии как к болезни – и по преимуществу опровергали ее. Некоторые открыто рассказывали о своем опыте депрессии. Я всегда советую с осторожностью подходить к раскрытию личной информации, но на занятиях часто доводится слышать о том, какие медикаменты принимаются, какие пришлось заместить и сколько длится лечение. К моему удивлению, книгу Меркин, которая лично мне показалась живо и занимательно написанной, многие из них сочли неприятной. Дафна выросла в районе Манхэттен в состоятельной семье и в материальном плане ни в чем не нуждалась. Кое-кто из студентов выразил раздражение по поводу страданий человека из привилегированной части общества. Ей-то на что жаловаться? Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не спросил: а если бы она написала о борьбе с раком, мы бы тоже так же возмущались? И так же недоумевали бы, на что ей жаловаться, ну, подумаешь, рак, она ведь ни в чем не нуждается?[571]
Этот случай хорошо демонстрирует то, как хрупки позиции депрессии как болезни даже теперь, спустя несколько десятилетий эпохи антидепрессантов, когда Всемирная организация здравоохранения объявила ее серьезной угрозой здоровью человечества. Книга Элизабет Вурцель «Нация „Прозака“» (Prozac Nation, 1994) подробно рассматривает эту проблему. Отчасти книга написана как ответ Стайрону, сочинение которого она нашла «сдержанным» и «лишенным прямоты»[572]. Именно отсутствием внутренних барьеров и сильна книга Вурцель. Она осознает, что не все ее мысли и поступки заслуживают одобрения, и эта прямота и подкупает. Однако она разделяет со Стайроном острое желание поведать миру о реальности болезни, ее отрыве от нормального жизненного опыта:
Именно это я и хочу прояснить насчет депрессии. Она не имеет никакого отношения к реальной жизни. В жизни есть место боли, печали и скорби, которые в определенный момент времени нормальны: неприятны, но не чрезмерны. Депрессия – совершенно иная сфера, потому что предполагает полное отсутствие чувств, эмоций, отклика и интереса. Боль, ощущаемая страдающим большим депрессивным расстройством, – посягательство на роль природы (которая, в итоге, не терпит пустоты) заполнить пустое пространство[573].