Умелая лгунья, или Притворись, что танцуешь

На лице Амалии появилось совершенно потрясенное выражение, и я подумала, что она поверила мне.
– Ох, малыш, – помолчав, сказала она. – Это полная чушь.
– Вовсе нет! – возразила я. – По-моему, нам следует позвонить в полицию.
– Нет, не следует. – Она пробежала рукой по моим волосам. – Ты горюешь, малыш. Горе может свести тебя с ума. У тебя просто ум за разум зашел.
– Я единственная среди вас способна разумно мыслить! – запальчиво возразила я.
  
Амалия обняла меня за плечи.
– Пойдем со мной, – предложила она и повела меня в дом.
Из гостиной я увидела на кухне телефон и уже подумала добежать до него и набрать номер полиции, не позволив Амалии остановить меня. Но, как будто прочитав мои мысли, она повела меня в другом направлении, к разбросанным возле окон подушкам.
– Давай посидим здесь, – сказала она, опускаясь на подушку и увлекая меня за собой. – Я хочу, чтобы ты внимательно выслушала меня. – Она крепко держала мою руку у себя на коленях. – Во-первых, тебе необходимо выкинуть из головы то, что Нора могла иметь хоть какое-то отношение к смерти Грэхема. Это полнейшее безумие, понятно? Она любила его. И ты знаешь это.
– Но как же те таблетки! – опять буркнула я.
– Я не представляю, о каких «тех таблетках» может идти речь. – Она вздохнула. – Он принимал так много таблеток, что они, вероятно, лежали по всему дому. Ты придаешь им чрезмерно большое значение. Однако кое-что тебе необходимо понять.
Она задумчиво посмотрела в окно на свой двор, и я заметила, что белки ее глаз покраснели, покрывшись сеточкой кровеносных сосудов.
– Что же?
– Малышка, он хотел умереть, – медленно произнесла она. – Я понимаю, это трудно слышать, но если бы он мог поговорить с тобой сейчас, то сказал бы, как доволен тем, что это наконец случилось.
– Но почему? – срывающимся на крик голосом спросила я.
– Тише, – попросила она.
– Он прекрасно жил, – возразила я. – Мы любили его. Для него сделали пандусы, и специальную ванну, и всякие прочие приспособления. – Уже заканчивая эту фразу, я осознала, насколько наивны и слабы мои доводы, но упрямо повторила: – Мы любили его. Разве ему этого было недостаточно?
– Его тело стало ужасной тюрьмой для него, – сказала она. – Он хорошо скрывал это от тебя. Скрывал многочисленные мелкие потери. Унижения. Он боялся той стадии, к которой подошла его болезнь. Боялся стать невыносимой обузой. Ему хотелось освободиться от такой жизни.
– Ничего он не боялся! – возразила я.
– Естественно, боялся, – спокойно повторила она. – Он же человек. Но ты знаешь, одного он действительно не боялся, ни капельки не боялся.
– Чего?
– Смерти.
– Я могла бы всю жизнь заботиться о нем, – сказала я.
– Он не хотел этого. Не хотел, чтобы о нем вечно приходилось заботиться.
– Поэтому она и помогла ему умереть, – заключила я, вновь возмущенно вспомнив о Норе. – Не важно, хотел он умереть или нет. Ей не следовало…
– Молли! – резко прервала меня Амалия и до боли сжала мою руку. – Она никогда не сделала бы этого. И жестоко с твоей стороны так думать о ней.
Я вырвалась от нее.
– Почему ты не хочешь поверить мне? – спросила я. – Те таблетки были…
– Да дело вовсе не в таблетках! – Она поднялась на ноги и посмотрела на меня сверху вниз, и впервые за всю свою жизнь я почувствовала, что ей надоело слушать меня. Почувствовала, что ей как будто тошно даже смотреть на меня.
– Я вообще не понимаю, с какой стати ты зациклилась на каких-то таблетках, – устало добавила она.
– Тебе просто не хочется мне поверить, – опять возразила я.
– Потому что это невероятная глупость. Как могла ты додуматься до того, что Нора способна на нечто подобное?
– Она рада, что он умер. Она сама говорила мне, что надо позволить ему умереть спокойно. Она обрадовалась…
– Прекрати! – Амалия опять заплакала, закрыв рукой глаза. – Возможно, Молли, ей стало легче от того, что он наконец обрел покой, – сквозь слезы произнесла она. – Но это совершенно не означает, что она хоть как-то помогла ему достичь этого.
Я не знала, что еще сказать. Амалия никогда не поверит мне.
– И я больше не желаю слышать об этом ни слова, – сказала она. – Твои домыслы просто безобразны. Как ты думаешь, что почувствовал бы твой отец, услышав, как ты обвиняешь Нору в чем-то подобном?
Я изумленно посмотрела на нее. Кто эта женщина? Сегодня все совершенно изменились. Нора. Расселл. Амалия. Может, и я тоже стала другой. «Горе может свести тебя с ума…»
– Мне необходимо немного полежать, – внезапно сказала Амалия, вытирая слезы со щек. – Ты можешь оставаться здесь, если хочешь, или… – Она не закончила фразы, но махнула рукой с таким видом, будто ее не волновало, что я буду делать.
Дойдя до коридора, она остановилась и, обернувшись, посмотрела на меня.
– Тебе хочется вернуть его, – уже спокойнее произнесла она. – И я понимаю, что твоя злость на Нору является попыткой отгородиться от чувства потери. Но, Молли, тебе нужно прочувствовать ее, – мягко произнесла она. – Просто прочувствовать.
Она удалилась, а я осталась сидеть на подушках, спиной прислонившись к витражной стене. Мне совсем не понравилось то, как она говорила со мной. Я всегда могла положиться на нее, зная, что она выслушает меня, что она любит меня, несмотря ни на что. Но сегодня она отгородилась от меня.
Я закрыла глаза и попыталась сделать то, что она сказала. «Прочувствовать эту потерю». Но мои чувства беспорядочно метались между образами раздавленного пенала на полу спальни, таблеток, лежавших в кармане форменной куртки матери, и тем, как она предложила мне прошедшей ночью остаться с папой: «Ты можешь помочь мне проводить его».
Продолжая сидеть на подушках, я начала размышлять. Если бы я не сбежала на свидание, если бы я вообще осталась дома, смогла бы я спасти его? Смогла бы вовремя вызвать Скорую?
Смогла бы я помешать своей матери отнять жизнь у моего отца?
  
55
 
Несмотря ни на что, следующие несколько дней все в основном оставили меня в покое. Правда, Нора заходила ко мне в комнату как минимум дважды в день. Она приносила мне еду, к которой я едва притрагивалась, и я быстро избавлялась от нее, игнорируя все, что она говорила. За эти несколько дней я перестала называть ее «мамой». Отныне она навсегда останется для меня только «Норой», и я буду произносить ее имя исключительно равнодушным тоном, сознательно отгораживаясь от нее. Так я могла причинить ей боль, это было единственное имевшееся в моем распоряжении оружие.
На третий день после папиной смерти она сообщила мне, что его пепел захоронили на нашем фамильном кладбище, и я смогла лишь дождаться, когда она уйдет из моей комнаты, чтобы дать волю чувствам. Мне хотелось распахнуть окно и с неистовой силой выкрикнуть свой протест! Теперь от него остался только пепел. Я не могла представить этого. Это было невыносимо.
Я попыталась осознать реальность того, что его больше нет. Я мысленно представляла, как спускаюсь на первый этаж и нигде не нахожу его. Представляла, что никогда больше не услышу, как он называет меня «солнышко». Бесцельно блуждая по своей комнате, я шептала: «Я хочу вернуть папу», – и эти слова произносил детский голос, потому что я вдруг опять почувствовала себя маленьким ребенком. Я не знала ту девочку, которая тайно ускользнула из дома бабушки, чтобы заняться сексом с парнем. Не понимала, как она могла быть такой безрассудной. Такой эгоистичной. Такой порочной. Эти два события – мое тайное свидание с Крисом и папина смерть – уже так крепко сплелись в моем сознании, что мне никогда не удастся отделить их одно от другого. Если бы я не пошла к Крису, то могла бы спасти отца. Умом я понимала, что это бессмысленно, но я больше не дружила с логикой.
  
Амалия заходила повидать меня, но предупредила, что не будет разговаривать со мной, если я продолжаю настаивать на предположении, будто Нора имела какое-то отношение к папиной смерти. Я почувствовала, что потеряла и ее.