На высоте 2 (СИ)

Ответ пришёл не сразу. На таких высотах связь – капризная тварь. Когда сквозь треск помех пробилась человеческая речь, я испытала почти физическое облегчение.
– Приняли. Что у вас?
– Подозрение на отёк лёгких. Один участник. Высота около… – я бросила быстрый взгляд на часы и трекер, – …семи восемьсот. Мы попытаемся его спустить. Но времени в обрез. Погода портится. Нам нужна эвакуация.
  
Там, внизу, помолчали. А потом спокойно, в том состоянии, что я была, показалось, даже бесчувственно, ответили:
– Вас понял. Прием. Для вертолёта вам нужно спуститься минимум до шести тысяч двухсот. Ниже – лучше. Следите за погодой. Мы держим канал открытым.
Шесть двести. Эти цифры повисли в воздухе как приговор. До этой отметки – ад. Долгий, холодный, выматывающий ад, в котором нельзя остановиться, нельзя лечь, нельзя дать телу сделать то, чего оно просит больше всего – выключиться.
Ветер снова усилился. Сначала незаметно, как если бы просто хотел напомнить нам о себе. Но со временем его порывы стали нарастать, едва не сбивая с ног. Пошел крупный лохматый снег, хлопья липли к очкам, таяли на коже и тут же замерзали снова. Я чувствовала, как холод подбирается к пальцам, к носу, к щекам. Мы замерзали. Не спасало даже движение.
Гор падал. Вставал. И снова шел. Это было почти чудо. Он двигался на каком-то внутреннем упрямстве и, конечно же, на таблетках. Дыхание его было рваным, слышным даже сквозь ветер. Иногда он останавливался, наклонялся, упирался руками в колени. Я тут же оказывалась рядом.
– Дыши. Медленно. Со мной, – говорила я, считая вслух, сама не зная, помогает ли это ему или мне.
– Иди вперед.
– Нет.
– Иди! 
Я упрямо качала головой. Хотя шерпам я дала указание спускаться и спасать свою жизнь. Ребята сказали, что нам вполне по силам спуститься вместе.
Метель накрыла нас внезапно. В какой-то момент окружающий мир исчез вместе с имеющимися в нем ориентирами. Стало белым-бело. Небо, склон, горизонт – всё слилось в одно. Видимость упала почти до нуля. Ками остановился, поднял руку.
– Быстро, – крикнул он. – Пока можем идти!
Мы шли, спотыкаясь, цепляясь кошками за лёд, за спрессованный снег и собственную волю к жизни. Я уже не чувствовала ног. Тело стало чем-то абстрактным, набором функций, которые ещё работали, но уже без моего участия. Я думала только об одном: вниз. Ещё метр. Ещё шаг. Ещё вдох.
Гору стало хуже. Я видела это по тому, как замедлялись его движения, как плечи поднимались всё выше, словно для каждого следующего вдоха ему требовалось все больше усилий. 
– Ками, он без сил. Может, заночуем?
– Наш шанс – вертолет. Он не переживет холодной ночевки.
И мы шли. Метр за метром. Тащили его на себе, по очереди меняясь. А где можно было – просто тянули волоком.
– Не спи, – повторяла я. – Слышишь? Только не спи.
Он отвечал. Кивал. Иногда бормотал что-то бессвязное. Каждый раз, когда голос его становился тише, внутри меня всё сжималось. 
Хорошие новости пришли, когда мы их уже и не ждали.
– Вертолёт готов. Окно закрывается. Вам нужно выйти на площадку ниже ледопада. Мы вас видим по трекеру. Двигайтесь.
Ниже ледопада. Эти слова прозвучали как спасение и как новая угроза одновременно. Но выбирать не приходилось.
Мы вышли на относительно пологий участок, где ветер был чуть слабее. Я увидела это первой – тень. Сначала показалось, что это игра света. Потом сквозь завывания ветра послышался звук. Низкий, нарастающий, такой знакомый и такой желанный.
– Кира… – прошептал Гор.
– Я слышу, – сказала я, и у меня перехватило горло. – Это за нами.
Вертолёт появился из белой каши внезапно, как галлюцинация. Огромный, шумный, невозможный здесь, на этой высоте – сам факт того, что ему удалось прилететь настолько оперативно, был настоящим чудом. Огромная машина зависла, борясь с потоками воздуха, сбрасывая снег вниз, обнажая лёд.
Нас накрыла волна горячего ветра. Я закрыла лицо, прижалась к Гору, удерживая, чтобы того не сбило с ног. Ками и Пемба работали быстро и четко, словно каждый день принимали участие в подобных спасательных операциях. Может, для них это и правда было привычно.
Гора неохотно отпускала нас. Ветер рвал одежду, снег летел в глаза, но машина держалась.
Когда Мишу начали поднимать, я вдруг поняла, что всё это время находилась в чудовищном напряжении. И только сейчас позволила себе выдохнуть. Колени подкосились. Я бы упала, если бы Ками не подхватил меня под локоть.
– Всё, – сказал он тихо. – Теперь всё.
Я поднялась в вертолёт сразу за Мишей. Шум оглушал, тело дрожало от холода и адреналина. Гора осталась внизу – огромная, равнодушная, красивая и жестокая.
Я посмотрела на Горского. Он лежал, закрыв глаза, и дышал рвано-рвано. Я взяла его за руку, сжала ее изо всех сил.
– Все позади, мой хороший. Ты только держись, – прошептала, утыкаясь лбом в его бок. По щекам текли горячие слезы. И не было им ни конца ни края. Будто все льды во мне растаяли, выпуская боль и страх. Надежду и сомнения.
Я никогда раньше не видела его таким. Гор всегда был для меня чем-то монументальным. Несокрушимым, как горы, которые мы покидал. А сейчас… Сейчас мое представление о нем рушилось. Мне предстояло уяснить, что он уязвим, как и все смертные, и что я в любой момент могу его потерять. Это казалось немыслимым. Но Миша уходил на моих глазах. И мне казалось, что он натурально исчезнет, растворится в этом шуме, в этом холоде, в этом серо-белом аду.
Всю дорогу до госпиталя я ревела, захлёбываясь слезами, которые тут же замерзали на щеках. Мне было плевать, как я выгляжу. Плевать, кто это видит. Во мне не осталось ничего, кроме животного ужаса – страха его потерять.
– Гор, пожалуйста… – шептала я, понимая, что все напрасно. – Слышишь меня? Посмотри, пожалуйста, открой глазки.
Он поднимал отяжелевшие веки. Иногда мог сфокусироваться, чаще – нет. И каждый раз, когда взгляд его мутнел, я чувствовала, как внутри меня что-то рвётся, трескается, ломается окончательно. Я умирала в те секунды вместе с ним.
  
Глава 22
 
Кира 
Вертолёт трясся, как копилка в руках у ребёнка. В нем физически невозможно было расслышать Мишино дыхание. Но, клянусь, я слышала каждый его рваный вдох. Сердцем ли… Каждым своим настроенным на этого мужчину рецептором. И молилась, молилась, молилась. Всем богам. На такой высоте мы точно были к ним ближе.
На К2 всё обычно устроено просто и жестоко: пока ты наверху, ты сам себе и врач, и спасатель, и судья. База помогает связью, о спасательном вертолете в Каракоруме заранее договаривалась наша команда. Они же получали разрешение, искали пилотов, которые согласись бы работать на высоте в адских условиях. Но это не означало, что борт вылетел бы сто процентов. Решение о вылете принимается в последний момент и целиком и полностью зависит от погодных условий. Ну, ладно… Еще и от жадности пилотов. Потому как, уверена, спасательная операция влетела мне в копеечку. Впрочем, сейчас это вообще не имело значения. Я бы отдала все, что имею, лишь бы Горский поправился.
Растерев лицо, я старалась вспомнить все, что знала из чужих историй о подобного рода спасательных операциях. Кажется, эвакуировать нас должны были в Скарду, а уже там решать – оставлять, стабилизировать и отправлять ниже, или сразу пытаться увезти в Исламабад. Не то чтобы я прямо доверяла тамошней медицине…
Наконец, целую вечность спустя, мы приземлились. Но облегчения не было. Напротив, меня накрыло очередной волной ужаса. Ведь пока вертолет летел, мы были будто в пузыре. А тут начиналась конкретика. Люди. Носилки. Дыхательный мешок. Разговоры на непонятном мне языке… Врача, понимающего английский, не было. И я узнавала о состоянии Миши через нашего портера, который любезно согласился взять на себя роль переводчика.
  
К счастью, мы были не первые пострадавшие. У здешних врачей имелся большой опыт в оказании такого рода помощи. Горского сразу подключили к кислороду, поставили катетер. Я пыталась заглянуть ему в лицо, поймать взгляд, но… Он был уже без сознания.