На высоте 2 (СИ)

С первыми проблесками рассвета стало видно, куда мы, собственно, лезем. Склон уходил вверх белой стеной. Где-то там, за перегибом, лежала седловина. До вершины оставалась пара сотен метров, но эти метры нельзя было мерить обычными мерками. Здесь каждый шаг – маленькая война.
Часов через пять я поймал себя на том, что дыхание стало странным. Не тяжёлым – вязким. Как будто кто-то незаметно стянул грудную клетку ремнём. Я привычным движением проверил регулятор, прикинул: можно чуть поднять подачу, но тогда в верхней части придётся экономить. В итоге оставил как есть.
  
– Нормально? – Кира повернулась ко мне, и через маску было видно, как она щурится – свет бил даже сквозь фильтры.
– Нормально. Ты-то как?
– Глаза ноют. Но терпимо. 
Больше не говорили – экономили силы. Я молча показал ей большой палец и первым потянулся вверх по следующему участку.
Когда мы выбрались на седловину, ветер усилился, пытаясь нас сбросить с тропы. Я чудовищно устал, но гнал эту мысль, потому что оставалось совсем чуть-чуть. Ещё немного – и будет вершина, фото, чек-ин, галочка в списке. И можно будет спускаться.
Кира вдруг дёрнула верёвку:
– Миш, я отдохну минутку.
Мы остановились в небольшом кармане между выступами. Она опустилась на одно колено, упёрлась ледорубом. Я присел рядом.
– Глаза? – спросил я.
– Нет. Сейчас просто соберусь с силами. – Кира попыталась улыбнуться. – Не переживай.
Конечно, я переживал. Её зрачки были расширены, белки налились красным, кожа вокруг глаз потемнела. Но голос у неё звучал ровно, дыхание не сбилось. Я кивнул:
– Уверена, что можешь подняться и спуститься?
Кира кивнула, посидела еще с полминуты и… мы пошли. Последний отрезок тянулся бесконечно. Снег под ногами стал мягче, местами проваливался до голени. Ветряной шум забивал уши, и где-то под ним я слышал собственный пульс – медленный, гулкий. Несколько раз приходилось останавливаться не ради Киры, а ради себя. Я этого не показывал, просто делал вид, будто проверяю верёвку или оглядываюсь назад.
Вершина возникла почти внезапно – небольшое выпуклое плато, несколько флагов, обледеневшее сломанное древко. Ничего величественного. Просто точка. Но именно ради таких точек мы и лезем.
– Мы здесь, – сказал я, хотя это было очевидно.
Кира остановилась, впилась ледорубом в наст. Несколько секунд просто стояла, тяжело дыша. Потом повернулась ко мне и улыбнулась – устало, но так, что внутри у меня что-то щёлкнуло.
– Одиннадцатая, Махова.
– Да-а-а. – Голос у неё сорвался. – Не верится даже.
Шерпы поднялись следом. Мы сделали пару снимков – я и Кира, потом с флагом, потом короткий ролик для спонсоров – дань Тимуру. Рука дрожала сильнее, чем обычно. Я списал это на ветер.
Долго задерживаться было нельзя. Мы обменялись взглядами и начали спуск.
Вот тут нехватка кислорода дала о себе знать по-настоящему. Ноги налились свинцом, шел на морально-волевых, но так ведь не впервой. В груди появился глухой кашель, который я тут же задавил, чтобы Кира не услышала. Главное – ритм. Шаг, шаг, перехват, карабин. Все по накатанной.
Кира, как ни странно, держалась бодрее. Она даже пару раз оглядывалась, проверяя, не слишком ли я отстаю. Приходилось ускоряться, чтобы не давать ей лишнего повода для тревоги.
Во второй лагерь мы ввалились под вечер. Ноги подламывались, но горячий чай и короткий отдых сделали своё дело. Ками спросил, не хочу ли я поднять подачу кислорода на ночь. Я кивнул и чуть прибавил: надеясь, что до базового лагеря я вполне спущусь на остатках. И без сюрпризов.
Последний участок спуска прошёл уже почти на автомате. Меня распирало от усталости, но мозг жил одной мыслью: поскорее бы со всем этим покончить и по возможности показать Киру врачу, ну или хотя бы взять консультацию по рации. На Балторо нас уже ждали – кто-то из организаторов предупредил базовый лагерь по рации.
Сказать, что нам повезло – ничего не сказать. В лагере оказался врач! Узнали мы об этом буквально чудом. Но так в жизни и бывает. Он даже не поздоровался со мной – сразу потянулся к Кире:
– На что жалуетесь?
Меня это порадовало. Чем меньше внимания мне, тем лучше. Пока он усаживал её на складной стул, я стоял рядом и держал за плечо. Кира пыталась шутить, но получалось плохо – свет фонарика доставлял ей дискомфорт.
– Поверхностный ожог роговицы, – бормотал врач, изучая капли и мази, которые Кира использовала. – Ничего страшного, но ещё день-два на солнце – было бы хуже. Вам несколько дней лучше побыть в очках и тени. Что касается первой помощи, то вы все делали правильно. Добавить мне нечего, продолжайте в том же духе. И больше отдыхайте.
Я кивал, будто это мне делали назначение. В какой-то момент врач бросил быстрый взгляд на меня:
– А вы как? Тошнота? Кашель с хрипами?
– Да нет, все нормально, – отрезал. – Усталость. Обычное дело.
– Высота – не шутка, – заметил он. – Если что-то будет беспокоить – смело обращайтесь.
– Обязательно, – пообещал я, уже половиной внимания следя за тем, как он бережно промакивает Кире глаза салфеткой.
Потом была палатка, горячий суп из миски, наспех разложенные спальники. Кира лежала, зажмурившись, на веках – холодные компрессы. Я сидел рядом и слушал её ровное дыхание. Лёгкая дрожь в руках никуда не делась, в груди что-то тянуло, но это казалось такой мелочью!
– Ты со мной рядом? – спросила она сквозь полудрёму.
– Куда ж я денусь, – ответил я.
Губы Киры раздвинулись в широкой улыбке, оголяя белоснежные ровные зубы.
– Извини, что так вышло. Не хотела тебя пугать.
Я придвинулся к ней ближе. Взял за руку и приложил к щеке:
– Ну, ты уж не пугай больше. Я за тебя больше, чем за себя, боюсь.
– Не ври. Ты вообще ничего не боишься, – шепнула Кира, поднося наши переплетенные руки к губам и целуя мои сбитые грубые костяшки.
– Эй, ну ты чего. Перестань.
Я навис над ней и почувствовал идиотскую одышку. Та показалась мне чуть сильнее обычного, но я отмахнулся. Это все усталость. Дайте мне пару дней отдыха, и все пройдет. Главное, что с Кирой всё будет в порядке. Всё остальное как-нибудь переживу.
От усталости провалились в сон. Но через пару часов я подхватился. Был у меня план, как немного себя взбодрить и порадовать Киру. Выбрался из палатки. Потянулся. Было на удивление тепло. Не меньше плюс пяти. Проверил, все ли готово. Довольно кивнул и побрел обратно к палатке. Кира уже проснулась.
– Привет. Ты где был? – сонно потерла глаза.
– Готовил сюрприз. Ты как, любишь сюрпризы? 
– Смотря какие, – блеснули ее глаза.
– По спецзаказу для дамы сердца организована баня.
– А-а-а! – взвизгнула Кира, бросаясь мне на шею. – Ты серьезно?!
Я улыбнулся. Ее восторг был понятен. После такого трека и восхождения… Хотелось помыться, а не просто обтереться салфетками.
– Угу. Роскошь пакистанских Гашербрумов. Пойдём.
Я провёл Киру между палаток к той маленькой солнечной душевой, которую нам сегодня утром поставили шерпы. По сути наша «баня» представляла собой палатку метр на метр, чёрный мешок с водой, чуть тёплой от солнца, ковшик, коврик, чтобы не стоять босиком в ледяной жиже. И… собственно, все. Но здесь и это казалось небывалой роскошью. Я распахнул полог и сделал приглашающий жест, как будто демонстрируя пятизвёздочный спа-центр.
– Прошу. Ваша баня готова.
Кира расхохоталась так искренне, что у меня впервые за много часов перестало болеть под ребрами.
– Миша, – выдохнула она. – Да ты меня балуешь!
– Солнечная энергетика. Минимализм. Экологичность, – поддакнул я. – К тому же вода почти тёплая. Так что пользуйся. И, пожалуйста… – я стал серьёзнее. – Не мочи глаза. 
  
Ну, да… Вместо этого Кира их закатила. Потом фыркнула, чмокнула меня в щёку, бормоча:
– Сегодня мне значительно лучше. Уже почти ничего не беспокоит.
– Все равно не мочи.
– Ладно.
– Дуй! А то вода остынет, – придал ей ускорения хлопком по заднице.