Глазами ребёнка. Антология русского рассказа второй половины ХХ века с пояснениями Олега Лекманова и

Всю ночь тётя стирала. Вода струилась за ширмой, плескалась, булькала. Темнели омуты, гремели водопады, Гитлер в смешных полосатых трусах захлёбывался в мыльной пене, тётя давила его своими узловатыми руками.
На следующий день произошло событие. Булочки были смазаны тонким слоем сала “лярд” и посыпаны яичным порошком. Я вырвал из тетрадки листок, завернул в него булочку и положил её в сумку. За углом, сотрясаясь от отваги, я схватил Его за пуговицы и ударил. Абка Циперсон сделал то же самое и кое-кто из ребят. Через несколько секунд я уже лежал в снегу, Казак сидел верхом на мне, а Люка совал мне в рот мой же завтрак:
– На, смелый, кусни!
– Вот вся суть этой истории, – сказал Он. – Я это знаю, потому что мой близкий друг имел к этому некоторое отношение. А в газетах только голая информация, подробности события часто ускользают, это естественно.
– Понятно, – сказал я и поблагодарил Его: – Спасибо.
Рядом мило щебетали дамы. Они угощали друг друга вишнями и говорили о том, что это не вишни, что вот на юге это вишни, и неожиданно выяснилось, что обе они родом из Львова, Боже мой, и вроде бы жили на одной улице, и, кажется, учились в одной школе, и совпадений оказалось так много, что дамы в конце концов слились в одно огромное целое.
На другой день, когда кончился последний урок, я положил тетрадки в сумку и оглянулся на “камчатку”. Казак, Люка и Он сидели вместе на одной парте и улыбались, глядя на меня. По моему лицу они, видимо, поняли, что я снова буду отстаивать свой завтрак. Они встали и вышли. Я нарочно долго сидел за партой, ждал, когда все уйдут. Мне не хотелось снова вовлекать в это бессмысленное дело Абку и других ребят. Когда все ушли, я проверил свою рогатку и высыпал из сумки в карман запас оловянных пулек. Если они снова будут стоять за углом, я выпущу в них три заряда и наверняка попаду каждому в морду, а потом, как Антоша Рыбкин, чётким и лёгким приёмом схвачу одного из них за ногу, может быть, Люку или Казака, но лучше Его, и опрокину на спину. Ну, потом будь что будет. Пусть они меня изобьют, я буду делать это каждый день.
Я медленно спускался по лестнице, перебирая в кармане оловянные пули. Кто-то прыгнул мне сверху на спину, а впереди передо мной вырос Он. Он схватил меня пятерней за лицо и сжал. Снизу кто-то потянул меня за ноги. Слышался лёгкий презрительный смех. Работа шла быстрая. Они стащили с меня сапоги и размотали всё, что я накручивал на ноги. Потом они развесили всё это дурно пахнущее тряпьё на лестнице и стали спускаться.
– Держи сапоги, смелый! – крикнул Он, и мои сапоги, смешно кувыркаясь, взлетели вверх. Весело смеясь, шайка удалилась. Завтрак мой прихватить они забыли.
– Разрешите пригласить вас отобедать со мной в вагон-ресторане, – сказал я Ему.
Он отложил газету и улыбнулся.
– Я только что хотел сделать это по отношению к вам, – сказал Он. – Вы меня опередили. Позвольте мне пригласить вас.
– Нет-нет! – охваченный огромным волнением, вскричал я. – Как говорится в детстве, чур-чура. Вы меня понимаете?
– Да, понимаю, – сказал Он, внимательно глядя мне в глаза…
Я заплакал. Я собирал свои тряпочки, предметы тётиной заботы, и плакал. Я чувствовал, что теперь уже я разбит окончательно и не скоро смогу разогнуться и что пройдёт ещё немало лет, прежде чем я смогу забыть этот лёгкий презрительный смех и пальцы, сжимавшие моё лицо. Раздались звонки и нарастающий топот многих ног, и по лестнице мимо меня с гиканьем скатилась лавина старшеклассников.
Я вышел на улицу и пересёк её, пролез между железными прутьями и пошёл по старому запущенному парку, по аллее, в конце которой неслась ватага старшеклассников. Я медленно брёл по их следам, мне хотелось посмотреть, как они играют в футбол.
Там, возле наполовину растасканной на дрова летней читальни, была вытоптанная нашей школой площадка. Старшеклассники, разбившись на две ватаги, проносились по ней то туда, то сюда. Каждое наступление было сокрушительным, в какую бы сторону оно ни велось, оно было стремительным и диким, с неизбежными потерями и с победным воем. Волны пота то набегали, то уносились прочь, а я сидел у кромки поля, и надо мной проносились большие сильные ноги, валенки, сапоги, и, словно желая вселить в меня уверенность в своих силах, они дрались за своё право владеть мячом всё сильнее, всё ожесточённее, они, старшеклассники.
  
Проваливаясь по пояс в глубокий снег, я подавал им мячи, залетавшие в парк.
Я так и не знаю, было это поражением или победой. Иногда они, Казак, Люка и Он, останавливали меня и отбирали мой завтрак, и я не сопротивлялся, а иногда они почему-то не трогали меня, и я нёс свою булочку домой, и вечером мы пили чай, закусывая вязкими ломтиками пеклеванного теста…
Мы шли по вагонным коридорам, и я открывал перед Ним двери и пропускал Его вперёд, а когда Он шёл впереди, Он открывал передо мной двери и пропускал меня вперёд. Мне повезло – дверь в ресторан открыл я.
Когда-то они узнали, что мать Абки Циперсона работает в больнице.
– Слушай, Старушка-Не-Спеша-Дорожку-Перешла, притащил бы ты от своей матухи глюкозу, – сказали они ему.
Абка некоторое время уклонялся, а потом, когда они “расписали” в клочья его портфель, принёс им несколько ампул. Глюкоза им понравилась – она была сладкая и питательная. С тех пор они стали звать Абку не так, как раньше, а Глюкозой.
– Эй, Глюкоза, – говорили они, – иди-ка сюда!
Не знаю, от чего Абка больше страдал: от того ли, что ему приходилось воровать, или от того, что его прозвали так заразительно и стыдно.
Так или иначе, но однажды я увидел, что он дерётся с ними. Я бросился к нему, и нас обоих сильно избили. Каждый из этой троицы был сильнее любого из нашего класса. Они были старше нас на три года.
Конечно, мы могли бы объединиться и сообща им “отоварить”, но школьный кодекс говорил, что драться можно только один на один и до первой крови. В силу своей мальчишеской логики мы не понимали, как это можно бить того, кто явно слабее, или втроем бить одного, или всем классом бить троих. В этом всё дело: они боролись за еду, не придерживаясь кодекса. И ещё в том, что они не отстаивали, а отбирали. Они были старше нас.
“Почему же Он меня не узнаёт?” – думал я.
В вагон-ресторане было пусто, красиво и чисто. Столики светились белыми крахмальными скатертями, и только один, видимо недавно покинутый, хранил следы обильного пиршества.
Я заказывал. Я не скупился. Коньяк – так “Отборный”, прекрасно. Не время мне было скупиться и зажимать монету. Самое время было разойтись вовсю. Жаль, что в отношении еды пришлось ограничиться обычным вагон-ресторанным набором – солянка, шашлык и компот из слив.
Я вёл с Ним простой дружелюбный разговор о смене времён года и смотрел на Его руки, на маленькие рыжие волосики, выбивающиеся из-под браслета. Потом я поднял глаза и вспомнил ещё одну интересную вещь.
Сердце у Него было не с левой, а с правой стороны. Позднее я узнал, что это явление называется “декстрокардией” и бывает, в общем, редко, страшно редко, считанные единицы таких людей на свете.
В самом начале учебного года, когда они ещё не перешли на насильственное изъятие продовольственных излишков, Он спорил с нами на этот счёт. Спорил на завтрак.
– Спорим, что у меня сердце не с той стороны, – говорил Он и горделиво расстёгивал рубашку. Потом, когда все уже знали об этой Его особенности, Он перешёл на силовой шантаж.
– Спорим? – спрашивал Он, садился рядом и выворачивал тебе руку. – Споришь или нет? – и расстёгивал рубашку.
Тук-тук, тук-тук – ровно и мерно стучало с правой стороны сердце.
Тяжёлую лучистую поверхность солянки тревожила равномерная вагонная тряска. Янтарные капли жира дрожали, собирались вокруг маленьких кусочков сосиски, плававших на поверхности, а в глубине этого варева таилось чёрт-те что – кусочки ветчины, и огурцы, и кусочки куриного мяса.