К югу от мыса Ява

— Доброе утро, сэр. Вот это перемена, а? — Раздавшийся за его спиной тихий голос Николсона вывел Файндхорна из задумчивости.
— Доброе, мистер Николсон. Что вы здесь делаете ни свет ни заря? — Файндхорн знал, что Николсон спал не более двух часов, однако у старшего помощника был вид хорошо отдохнувшего человека.
— Ни свет ни заря? Уже почти восемь часов. – Николсон взглянул на часы и усмехнулся. — Позывы сознательности и чувства долга, сэр. Я только что совершил короткий обход наших постояльцев.
— Никаких жалоб? — с иронией в голосе спросил Файндхорн.
— Я так понимаю, что большинство из них неважно перенесло ночную качку. В остальном — никаких жалоб.
— А у кого они есть, тем хватает ума молчать, — кивнул Файндхорн. — Как санитарки?
— Две китаянки и пожилая чувствуют себя намного лучше. Еще две находились в лазарете и курительной, меняли повязки. Все пятеро солдат пребывают в прекрасной форме и умирают от голода.
— Хороший признак, — сухо проговорил Файндхорн. — Как насчет двоих ребят в лазарете?
— Держатся, по словам санитарок. Думаю, им нелегко, в отличие от нашего достопочтенного генерала и его приятеля, — их храп разносится на двадцать футов вокруг, а каюта пропахла, как винокуренный завод.
— И наконец мисс Плендерлейт?
— Совершает свой моцион, конечно. Из одного конца переходного мостика — в другой, из одного — в другой. Англичане еще тешат себя иллюзией, что они морская нация: мисс Плендерлейт, во всяком случае, полностью довольна собой и окружающим. Да, еще трое солдат находятся в салоне — капрал Фрейзер и двое его людей. Они взяли себе по стулу и чувствуют себя весьма комфортно со своими «триста третьими» в руках. Полагаю, они просто молятся, чтобы Сайрен или кто-нибудь из его приятелей сделал слишком глубокий вдох или резкое телодвижение и дал им отличный повод превратить всю эту банду в крупнокалиберное решето. Сайрен и компания прекрасно это знают и дышат одними ртами, боясь моргнуть глазом.
— Ван Эффен? Его светлость бригадный генерал?
— И они в том числе. Файндхорн едва заметно улыбнулся.
— Вы по-прежнему считаете, что Фарнхольм, — тот, за кого себя выдает?
— Нет, не считаю — равно как и вы, сэр. Изображая из себя шишку, он в то же время выкидывает совершенно непостижимые вещи, никак не вяжущиеся с этим образом. Неосмотрительно с его стороны.
— Весьма и весьма, — сухо пробормотал Файндхорн. — Теперь перейдем к его другу Ван Эффену. Какого черта Сайрен должен выказывать столь трогательную заботу о его здоровье?
— Понять это сложно, — признал Николсон. — Особенно принимая во внимание не слишком-то дружелюбное обхождение с ним самого Ван Эффена. Однако я склонен верить ему. Он мне нравится.
— Я тоже ему верю. А вот Фарнхольм, не просто верит ему — он знает, что Ван Эффен не лжет, и когда я спросил генерала, откуда, он засыпал меня какими-то беспомощными отговорками, не удовлетворившими бы и пятилетнего ребенка. — Файндхорн тяжело вздохнул. — Примерно такую же околесицу несла и мисс Плендерлейт — в ответ на вопрос о причинах, побудивших ее меня увидеть. Я отправился к ней в каюту, как раз когда вы с Сайреном заканчивали… м-м… дискутировать.
— Значит, вы все-таки заглянули к ней? — улыбнулся Николсон. — Жаль, я пропустил это.
— Вы были в курсе?
— Вэньер рассказал мне. Мне почти силком пришлось тащить его в салон, чтобы передать вам просьбу мисс Плендерлейт. Так что она вам поведала?
— Прежде всего она полностью отмела тот факт, что вообще посылала за мной, а затем, явно заполняя паузу, разразилась какой-то чепухой насчет того, сможет ли она, по прибытии в порт, отбить телеграмму своей сестре в Англию. Думаю, ее что-то беспокоило, она собиралась рассказать мне об этом, но потом передумала.
— Подкинуть вам для размышления кое-что, чего вы еще не знаете? Прошедшей ночью мисс Плендерлейт приняла в своей каюте посетителя.
— Что?! Это она вам рассказала?
— Господи, конечно, нет. Уолтерс. Он только растянулся на диване после вахты, когда услышал стук в дверь мисс Плендерлейт. Стук был очень тихим, и Уолтерсу, по его словам, стало настолько любопытно, что он приложил ухо к смежной двери, но так толком ничего и не расслышал: разговор велся очень тихо. Однако один голос был низким и, несомненно, принадлежал мужчине. Он пробыл в каюте мисс Плендерлейт почти десять минут, затем удалился.
 
— Уолтерс не догадывается, что это был за человек?
— Не имеет ни малейшего представления. Говорит лишь, что мужчина и что его самого слишком клонило от усталости в сон, чтобы долго задаваться этим вопросом.
— Н-да. Возможно, он и прав, что не стал ничего предпринимать. — Файндхорн снял фуражку и промокнул лоб носовым платком. — Как бы то ни было, нам, видимо, придется решиться на кое-какие шаги в отношении них. Ну никак не могу я их понять. Странная все-таки компания, и каждый, с кем я разговариваю, кажется подозрительнее предыдущего.
— Это относится и к мисс Драхман? — предположил Николсон.
— Бог ты мой, конечно, нет! Эта девушка стоит всех их вместе взятых. — Файндхорн снова надел фуражку и медленно покачал головой. — Просто кошмар, мистер Николсон, что эти маленькие кровожадные мясники сделали с ее лицом. — Он быстро посмотрел на Николсона. — Много ли из того, что вы рассказали ей прошлой ночью, было правдой?
— Касательно возможностей пластических хирургов?
— Да.
— Немного. Исходя из моих скудных познаний в этой области, шрам прилично растянется еще до того, как кто-нибудь сможет его разгладить. Хирурги, конечно, могут помочь, но они не волшебники — на это они не претендуют.
— Тогда, черт побери, мистер, вы не имели никакого права убеждать ее в обратном. — Файндхорн распалился почти настолько, насколько позволяла его флегматичная натура. — Господи, подумайте о разочаровании, которое она испытает!
— «Ешь, пей и будь счастлив», — тихо процитировал Николсон. — Вы полагаете, нам доведется снова увидеть Англию, сэр?
Файндхорн долго смотрел на него, сдвинув брови, затем понимающе кивнул и отвернулся.
— Забавно, что мы продолжаем мыслить обыденными категориями мира и спокойствия, — пробормотал он. — Не знаю, почему, но все мои мысли вертятся главным образом вокруг мисс Драхман и ребенка. — Несколько мгновений он молчал, скользя глазами по безоблачному горизонту, потом внезапно проговорил:
— Чудесный сегодня день, Джонни.
— Чудесный для того, чтобы умереть, — мрачно изрек Николсон. — Он коротко улыбнулся, поймав взгляд капитана. — Ждать всегда тяжело, но японцы — воспитанные джентльмены, — спросите у мисс Драхман, — и я не думаю, что они заставят нас томиться долгим ожиданием.
Николсон ошибся. Они заставили их томиться еще очень, очень долго. Прошел час, другой, наступил полдень, палящее солнце стояло практически вертикально в небесном горниле. Впервые капитан Файндхорн позволил себе роскошь робкой надежды: если с наступлением темноты им удастся миновать пролив Каримата и войти в Яванское море, то можно будет снова думать о доме. Солнце перекатилось через зенит, увлекая за собой горячий полдень, и снова поползли минуты: пять, десять, пятнадцать, двадцать — и каждая следующая с возрастанием надежды казалась длиннее предыдущей. Но в двадцать пять минут первого от надежды не осталось и следа: долгое мучительное ожидание закончилось.
Первым это заметил стоявший на баковой надстройке комендор: крошечное темное пятнышко материализовалось из знойной дымки на северо-востоке и отчетливо проявилось высоко над горизонтом. Несколько секунд пятнышко казалось неподвижной, бессмысленной зависшей в воздухе черной точкой. Затем почти внезапно начало набухать и увеличиваться в размерах с каждым вздохом наблюдавших, обретая форму и четкие очертания в подернутой легкой дымкой ярко-синем небе. Вскоре силуэт фюзеляжа и крыльев стал настолько различим, что можно было с уверенностью судить о классе самолета. Японский истребитель на бреющем полете — возможно, оснащенный дополнительными подвесными топливными баками. В момент, когда на «Вироме» опознали его, над морем стал слышен приглушенный гул пневмодвигателя.