Тетушка против (СИ)

— После переезда в Арлан мне так не хватало большой воды, — вздохнула Пруденс. — Здесь, в сухопутном городишке, я оказалась в каменном мешке. Эти каналы такие скучные, медленные, но и от них может выйти толк.
Они брели против течения к окраине города, и редкие рыбаки не обращали на них никакого внимания.
— И вот, во время своих частых блужданий я познакомилась с владельцем грузового баркаса.
  
— Мы пришли сюда за покупками? — еще сильнее нахмурился Рауль.
— Каждую субботу Фабер грузит товар на телегу и везет его по окрестным деревенькам, а возвращается только вечером воскресенья… Сюда, ваша светлость.
Она раздвинула заросли тростника, приглашая его следовать дальше. Это было тихое безлюдное место, где канал делал петлю, скрытую от основного фарватера высоким берегом и бывшей пристанью, почти полностью разрушенной.
Баркас покачивался на воде — новый, крепкий, крупнее обычных, поскольку являл собой одну из тех дорогущих новинок, которым не требовались ни гребцы, ни парус, а только кристаллы. Выполненный из осветленного и облегченного алхимической обработкой дуба со вставками темного вяза, он щеголял изящной обтекаемостью форм для лучшего хода.
— Бог мой, — пораженно выдохнул Рауль, любуясь гладкими высокими бортами. — Чем, говорите, ваш торговец промышляет? Золотом?
— Тканями, — ответила она беззаботно, наклонилась, засунула руку под мшистый камень и вытащила тяжелый блестящий ключ.
Рауль вытаращил глаза.
— Вы собираетесь украсть эту лодку?
Она тихо рассмеялась.
— Кто же крадет у своих партнеров? Я некоторым образом помогаю господину Фаберу сводить дебет с кредитом в его торговой книге… И одной, и второй.
— Ну конечно, — слабея голосом, пробормотал Рауль. — Только контрабандистов нам не хватает.
— Возводите вы напраслину на честного торговца, — весело возразила Пруденс, — кто виноват, что пошлины в Пор-Луаре — настоящий грабеж среди бела дня, а еще местные поборы, особенно на ситец…
Она бродила среди останков причала, вглядываясь в высокую траву.
— Но зачем вы в такое ввязались? — хмуро спросил Рауль, которому вовсе не улыбалось вытаскивать жену из-за решетки. Деверё свой долг отработал, попробуй-ка заставь его помогать в следующий раз!
— Потому что мне нужны были личные деньги: за опеку над Пеппой вознаграждения не полагалось, а чинить кружева стало уже не по статусу. Ловушка для тетушки — заботиться о чужом состоянии, не имея и монетки для себя…
— Жозефина не назначила вам содержания?
— Сначала она была ребенком, а потом ей это и в голову не пришло.
— А сами вы, конечно, об этом не позаботились?
— Условия завещания не предполагали… Ага! Вот оно!
С торжествующим восклицанием она вытащила из тростника у самой воды узкую серебристую пластину, воткнула один край с длинными зубьями в ил и потянула другой конец вверх. Пластина выстрелила тонким полотном вперед, щелк-щелк-щелк — застрекотал неведомый механизм, Пруденс крякнула, задавая ему направление, и — бам! — с гулким звоном металл ударился о дерево борта, распугав ворон на руинах пристани. Между берегом и баркасом протянулся трап, на вид крайне ненадежный. Его ширины едва хватило бы, чтобы встать обеими ногами.
Рауль уже ни о чем не спрашивал, подчиняясь загадочной целеустремленности своей жены. Он молча смотрел, как Пруденс подхватывает юбки и с привычной ловкостью взлетает по просевшему от ее тяжести трапу. Показалось, что она вот-вот свалится в воду, баркас покачнулся, полотно под ней нещадно заходило ходуном, но Пруденс удержала равновесие. Мгновение — и она спрыгнула на палубу. Дзиньк! — пропел трап, распрямляясь. Повернувшись, эта непостижимая женщина протянула ему руку:
— Давайте, это не страшно. Но если что, тут неглубоко должно быть. Ведь мальчик, мечтающий стать мореплавателем, наверняка научился плавать?
Чувствуя себя идиотом, он повторил ее маневр, сердце зашлось от ненадежности тонкого металла под ногами, мир раскачался, лишившись всякой опоры. Шаг, другой, руки взметнулись в стороны, пальцы вцепились в воздух. Фух! И Рауль перевел дыхание, ощутив под собой палубу.
Убедившись, что он в безопасности, Пруденс крутанула рычагом, втягивая секции трапа на борт, а потом вставила ключ в дверь каюты и повернула его в замке.
— Добро пожаловать, ваша светлость, — сказала чуть хрипло, открывая дверь. — Не загородная глушь, зато не опоздаем к ужину.
— То есть?..
До него наконец дошло, стало изнуряюще жарко, тело налилось тяжестью, и Рауль застыл, пораженный острым откровением: всё Пруденс знала и всё понимала. И отчего он так расстроен, и что именно ему сейчас так сильно нужно. Стыд легкой волной пронесся по телу — а он-то разливался соловьем про более близкое знакомство! — и тут же сменился лихорадочным желанием: все равно, где, все равно, как, но они выхватили у этого навязчивого города несколько часов уединения.
Он жадно следил за тем, как она активирует кристаллы тепла, лежавшие в корзине у небольшого окна, достает из ящика новый отрез ткани и уверенно застилает им узкую постель у стены, — не сундук, как обычно в баркасах, а самую настоящую кровать.
Белоснежный лен взметнулся вверх и опал, а следом стекло к ногами Пруденс и дешевое сукно плаща.
Она замерла спиной к нему, и изгиб ее шеи тихо розовел под его взглядом.
Тогда Рауль шагнул вперед, закрыл за собой дверь, оказавшись в тесном пространстве, где потолок касался его макушки, положил руки ей на плечи, уткнулся носом в волосы, втягивая запах мыла и церковного ладана, впитавшегося за венчание.
Он позволил себе несколько минут неподвижности. Тихого шелеста волн за бортом, плавного укачивания воды, по-матерински ласково баюкающей баркас, нежного сумрака задернутых занавесок.
А потом мягко развернул Пруденс лицом к себе, погладил скулы, утопая в туманной серости ее глаз, поцеловал как можно бережнее, забирая себе легкое напряжение ее губ. Кто из них сейчас был более испуган? Неопытная старая дева или многое повидавший, но так и не понявший любви повеса?
Ряд крохотных пуговок на шелке — известная волокита — закончился слишком быстро, Рауль оказался не готов к белоснежной беззащитности плеч и рук Пруденс, к пышной груди, приподнятой простеньким корсетом, — зрелище, так часто преследующее его по ночам! Слишком взволнованный увиденным, он поспешно взялся за тесемки юбок и панье, не решаясь снова поднять глаза.
Крутая линия бедер, лишенная искусственных объемов, отозвалась ноющим пахом. Стало нестерпимо душно — ах черт, он-то все еще не снял даже плаща! И в суматошной борьбе с собственное одеждой — неужели нельзя было хоть без жилета сегодня обойтись? Жабо затрещало под пальцами, пуговицы посыпались по полу — он пропустил то мгновение, когда Пруденс, его решительная, смелая и прямолинейная Пруденс, избавилась от корсета. Тонкий хлопок белой сорочки безжалостно очертил все изгибы, Рауль немедленно запутался в коротких штанинах, едва не упал, рванувшись к этому роскошному, невыносимо желанному телу, и каким-то чудом не разбил нос, а увлек их обоих на кровать, застонав от облегчения.
Всё! Самое сложное позади, теперь-то можно не волноваться о крючках и тесемках, а приложить все усилия, чтобы замедлиться. Прислушиваться не к ритму загустевшей крови, а к тихим, несколько удивленным вздохам Пруденс, к ее прерывистому дыханию, к все более смелым прикосновениям. Вот она запустила пальцы в его волосы, пробежала пальцами по шее, а потом прижала ладони к спине Рауля. Плотно и спокойно, как будто опустила расплавленные печати. Представив себя заклейменным — на лопатках могли бы быть крылья, но свободы ведь не осталось, — он вспомнил покорность теплого воска и ощутил некое родство с ним.
  
Его фантазии о Пруденс все время менялись. Неистово мечтая очутиться между ее бедер, Рауль представлял себе то опытную женщину, то застенчивую старую деву, то скорбящую вдову. Она же оказалась самой обыкновенной, такой же, как остальные, — ее пот отдавал солью, а кожа нагревалась под поцелуями. Но было и что-то новое, пока еще непривычное, искреннее и доверчивое, большее, чем близость обнаженных тел. Уязвимость? Надо же, любить кого-то так отчаянно — страшно. Как будто ты открыт для любого удара, но и сам можешь смертельно ранить неосторожным движением.