Домохозяйка (ЛП)

Устремляю взгляд на свои простые черные туфли и впиваю в себя тишину зала прощаний. Терпеть не могу разговаривать со скорбящими, с благодарностью принимать их сочувствие, прикидываться, будто убита горем из-за смерти этого подонка. Не могу дождаться окончания церемонии, чтобы начать новую жизнь. Завтра я сыграю роль безутешной вдовы в последний раз.
У двери звучат чьи-то шаги, и я поднимаю глаза. Энцо. Он отбрасывает длинную тень в свете, льющемся сквозь дверной проем, а его шаги отдаются гулким эхом в тишине зала прощаний. На нем черный костюм, и как ни красив был работавший в моем дворе ландшафтный дизайнер, в костюме он выглядит в сто раз красивее. Его черные влажные глаза встречаются с моими.
— Мне очень жаль, — тихо произносит он. — Я не могу.
Мое сердце падает. Он говорит не о том, что ему жалко Энди. Ни он, ни я не испытываем сожалений по поводу его смерти. Энцо просит прощения за другое. Я вчера спросила его: когда все это закончится, не захочет ли он уехать на западное побережье, далеко-далеко отсюда, и жить там со мной? Я и не ожидала, что он ответит согласием, но все же его отказ до сих пор печалит меня. Этот человек помог мне спастись, он мой герой. Он и Милли.
— Ты начнешь с чистого листа, — говорит он, и между его бровями пролегает складка. — Так будет лучше.
— Да, — роняю я.
Энцо прав. Нас с ним связывают слишком страшные воспоминания. Лучше начать все сначала. Но это не означает, что я не буду скучать по нему. И я никогда, никогда не забуду, чтó он для меня сделал.
— Позаботься о Милли, окей? — прошу я.
— Обещаю, — кивает он.
Он протягивает руку и в последний раз касается моей руки. Как и Сюзанну, я, возможно, никогда больше его не увижу. Я уже выставила дом Энди на продажу. Мы с Сеси живем в отеле, потому что я не переношу даже мысли о том, чтобы вновь оказаться в том месте. Я на восемьдесят процентов уверена, что дом полон призраков.
Смотрю на Сесилию, ерзающую на стуле в нескольких футах от меня. В прошлую ночь мы спали в отеле на одной кровати размера квин-сайз, и ее тощее тельце прижималось к моему. Я могла бы попросить поставить в комнату еще одну кровать, но Сеси хотела быть ко мне поближе. Она до сих пор еще не совсем понимает, что произошло с человеком, которого она называла папой, но ни о чем не спрашивает. Лишь испытывает облегчение, что его больше нет.
— Энцо, — говорю я, — ты не заберешь Сеси? Она тут уже очень долго и, должно быть, проголодалась. Может, сходите с ней в какое-нибудь кафе.
Он кивает и протягивает руку моей дочери:
— Идем, Сеси. Поедим куриных наггетсов и запьем молочным коктейлем.
Сесилия мгновенно вскакивает со стула — ее не надо просить дважды. Она послушно сидела все это время здесь около меня, но она по-прежнему лишь маленькая девочка. Я должна справиться с этим сама.
Через несколько минут после ухода Энцо и Сесилии двери в похоронный зал снова распахиваются. Увидев, кто стоит в дверях, я инстинктивно отступаю на шаг.
Уинчестеры.
Я затаиваю дыхание, когда Эвелин и Роберт Уинчестеры входят в помещение. После смерти Энди я вижу их впервые, но я знала, что этот момент настанет. Они приехали из Флориды, чтобы провести лето в Лонг-Айленде, несколько недель назад, но Эвелин так и не удосужилась наведаться к нам. Мы с ней разговаривали только один раз, когда она позвонила и спросила, не нужна ли мне помощь в организации похорон. Я ответила, что не нужна.
Однако истинная причина моего отказа заключалась в том, что я не хотела разговаривать с ней после того, как, можно сказать, убила ее сына. Во всяком случае, я ответственна за его смерть.
Детектив Коннорс сдержал все свои обещания. Смерть Энди была объявлена результатом трагического случая, и ни меня, ни Милли не вызывали для допроса. Легенда такова: Энди, мол, нечаянно захлопнул дверь в чердачное помещение, когда меня не было дома, и умер от обезвоживания. Правда, эта байка не объясняет синяков и недостающих зубов. У детектива Коннора есть друзья в офисе коронера, но Уинчестеры — одна из самых влиятельных и могущественных семей в штате.
  
Они знают? Они хоть немного подозревают, что я ответственна за смерть их сына?
Эвелин и Роберт шествуют через зал к гробу. Я почти не знаю Роберта, который так же красив, как его сын, и одет сегодня в черный костюм. Эвелин тоже в черном, что резко контрастирует ее с белыми волосами и белыми туфлями. Глаза у Роберта распухшие, но Эвелин выглядит как конфетка, словно только что после спа.
Я смотрю в пол, когда они подходят ко мне. Поднимаю глаза только после того, как Роберт прокашливается.
— Нина, — произносит он своим глубоким, хрипловатым голосом.
Я сглатываю.
— Роберт…
— Нина… — Он снова прочищает горло. — Я хочу, чтобы ты знала…
«Что нам известно — ты убила нашего сына. Ты сделала так, что он скончался, Нина. И мы не успокоимся, пока не отправим тебя до конца твоих дней гнить за решеткой».
— Я хочу, чтобы ты знала, что мы с Эвелин всегда поможем тебе и поддержим, — говорит Роберт. — Мы знаем, что ты совсем одна, и если тебе и твоей дочери что-то нужно — только попроси.
— Благодарю, Роберт.
Мои глаза даже чуть-чуть увлажняются. Роберт всегда был довольно приятным человеком, хотя и не ах каким хорошим отцом. Судя по рассказам Энди, когда он был ребенком, отец принимал мало участия в его воспитании. Он работал, а сыном занималась Эвелин.
— Я высоко ценю вашу поддержку, — заверяю я его.
Роберт ласково касается плеча своего мертвого сына. Интересно, догадывается ли он, каким чудовищем был Энди? Ну должен же он хоть что-то подозревать! Или, возможно, Энди очень хорошо умел скрывать свои делишки. Ведь даже я ни о чем не догадывалась, пока мои ногти не вонзились в дверь чердака.
Роберт прикрывает рот ладонью, трясет головой и, промычав своей жене «прошу простить», стремительно выходит из помещения. Я остаюсь один на один с Эвелин.
Если бы существовал список людей, с которыми мне сегодня не хотелось бы остаться наедине, Эвелин возглавила бы его. Она не глупа. Наверняка знает о проблемах, с которыми я столкнулась в своей семейной жизни. Как и Роберт, она, возможно, не знает, чтó Энди делал со мной, но что между нами были трения — это ей должно быть хорошо известно.
Она должна знать, какие чувства я на самом деле испытывала к ее сыну.
— Нина, — сухо говорит она.
— Эвелин, — отзываюсь я.
Она всматривается в лицо Энди. Пытаюсь прочесть ее мысли по ее лицу, но это очень трудно. Ума не приложу, в чем причина — в ботоксе или Эвелин всегда была такая.
— Знаешь, — молвит она, — я разговаривала об Энди со старым другом, служащим полиции.
У меня сжимается сердце. Согласно детективу Коннорсу, дело закрыто. Энди постоянно угрожал мне письмом, которое будет послано в полицию в случае его смерти, но никакое письмо так и не материализовалось. Я не уверена почему — потому что его и вовсе не было или потому что Коннорс от него избавился.
— Вот как? — Это все, что я способна произнести.
— Да, — журчит она. — Мне рассказали, как он выглядел, когда его нашли. — Ее пронзительные глаза впиваются в мои. — Мне рассказали о его недостающих зубах.
О Боже. Она знает.
Она определенно знает. Любой, кто видел, в каком состоянии был рот Энди, когда его нашла полиция, должен заподозрить, что его смерть не случайна. Никто не выдергивает себе зубы плоскогубцами по доброй воле.
Все кончено. Когда я выйду из этого похоронного бюро, меня будет поджидать полиция. Они защелкнут наручники на моих запястьях и зачитают мне мои права. И остаток жизни я проведу в тюрьме.
Однако я не выдам Милли. Она не заслуживает того, чтобы ее тоже отправили на дно. Она дала мне возможность стать свободной. Я сделаю все, чтобы на нее не пала и тень подозрения.
— Эвелин, — пытаюсь я выдавить из себя, — я… я не…
Ее взгляд возвращается к лицу сына, задерживается на его длинных ресницах, закрывшихся навеки. Она поджимает губы.