Домохозяйка (ЛП)

— Да. Выпущу.
— Спасибо.
— Только не сейчас.
Он хватает ртом воздух.
— Милли…
— Сказала же — я тебя выпущу. — Мой голос спокоен, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Но прежде ты должен понести наказание за свое обращение со мной.
— Не пытайся играть в эту игру! — рычит он. — У тебя для этого кишка тонка!
Он поостерегся бы так разговаривать со мной, если бы знал, что я убила человека ударом пресс-папье по голове. Он-то, конечно, без понятия, но бьюсь об заклад, что Нина в курсе.
— Я хочу, чтобы ты лег на пол и положил эти три книги себе на живот — одну на другую.
— Но послушай… Это же смешно!
— Я не выпущу тебя отсюда, пока ты это не выполнишь.
Эндрю поднимает глаза, чтобы посмотреть прямо в камеру. Я всегда считала, что у него красивые глаза, но сейчас, когда он смотрит на меня, в них один сплошной яд. Нет, не на меня, напоминаю я себе. Он смотрит в объектив камеры.
— Ладно. Так и быть.
Он ложится на пол. Одну за другой поднимает книги и кладет на живот — так же, как это делала я лишь несколько часов назад. Но он больше и сильнее меня, так что, похоже, особых неудобств эта тяжесть на животе ему не доставляет.
— Довольна? — осведомляется он.
— Ниже, — говорю я.
— Что?
— Передвинь книги ниже.
— Не понимаю, что ты…
Я прижимаюсь лбом к двери и четко произношу:
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
Даже сквозь дверь я слышу, как он резко втягивает в себя воздух.
— Милли, я не мо…
— Если ты хочешь выйти из этой комнаты, ты это выполнишь.
Наблюдаю за его действиями на экране. Он сдвигает книги в низ живота — так, что они давят ему на гениталии. Если раньше, судя по виду, он чувствовал себя вполне комфортно, то теперь у него другие ощущения. На лице Эндрю застывает мучительная гримаса.
— Господи Боже мой, — выдыхает он.
— Отлично, — говорю. — А теперь полежи так три часика.
  
55
 
В ожидании, когда пройдут три часа, я сижу на диване, смотрю телевизор и думаю о Нине.
Все это время я считала ее сумасшедшей. Теперь не знаю, что и думать. Ясное дело — это она оставила для меня в ведре баллончик со спреем. Она подозревала, чтó ее муженек станет проделывать со мной. Из этого следует вывод: он точно так же поступал с ней. И, скорее всего, не раз.
Да ревновала ли Нина его ко мне на самом деле? Или все это было только притворством? Я так пока и не могу решить. Часть меня хочет позвонить ей и спросить, но другая часть подозревает, что это плохая идея. Видите ли, Келли никогда больше не разговаривала со мной после того, как я убила Данкена. Не понимаю почему, ведь я убила, защищая ее, — он пытался ее изнасиловать. Но когда я в следующий раз встретила свою лучшую подругу, она посмотрела на меня с отвращением.
Никто и никогда меня не понимал. Я порезала мистеру Кавано шины, потому что что он грозился снизить мне оценку, если я не дам ему облапать меня. Я пыталась объяснить свой поступок матери. Мать мне не поверила. Никто не поверил. Мать отослала меня в интернат, потому что я все время попадала в передряги. Мера не сработала. После инцидента в интернате мои родители умыли руки в отношении меня навсегда.
А потом, когда я, выйдя из тюрьмы по УДО, устроилась на приличную работу, пришлось иметь дело с этим дебилом бартендером Кайлом, который хватал меня за разные места при любом удобном случае. В один прекрасный день я развернулась и врезала кулаком ему по носу. Он не стал заявлять на меня только потому, что боялся опозориться — ведь его взгрела девушка. Однако начальство велело мне уходить и никогда не возвращаться. Вскоре после этого я переселилась на жительство в свою машину.
Единственный человек, которому я могу доверять — это я сама.
Я зеваю и выключаю телевизор. Три часа только что закончились, и Эндрю все это время пролежал на полу не вставая. Он следовал всем правилам, хотя наверняка мучился ужасно. Я неторопливо иду наверх. В тот миг, когда я подхожу к двери, он сбрасывает книги со своего члена. Некоторое время он продолжает лежать на полу, скорчившись в три погибели.
  
— Эндрю? — говорю я.
— Что?
— Как ты себя чувствуешь?
— А как, по-твоему, я себя чувствую? — шипит он. — Выпусти меня отсюда, сссука!
Он больше не такой спокойный и вальяжный, каким был, когда в этой каморке сидела я. Очень хорошо. Я прислоняюсь к двери, продолжая наблюдать за ним по телефону.
— Я, знаешь ли, не люблю, когда используют бранные слова. Мне почему-то казалось, что раз ты рассчитываешь на мою помощь, ты должен проявлять бóльшую вежливость.
— Выпусти. Меня. Отсюда! — Он садится на полу, сжимая голову руками. — Клянусь Господом, Милли! Если ты сейчас же не освободишь меня, я тебя убью.
Он говорит это «я тебя убью» таким обыденным тоном. Смотрю на экран и задаюсь вопросом: сколько других женщин побывало в этой комнате? И еще: а есть ли среди них такие, кто умер здесь?
Судя по всему, это вполне возможно.
— Расслабься, — говорю ему. — Я тебя выпущу.
— Отлично.
— Только не сейчас.
— Милли… — низким, угрожающим тоном произносит он. — Я сделал так, как ты требовала. Три часа.
— Три часа? — Я с удивлением поднимаю брови, хотя он не может их видеть. — Какая жалость, что ты ослышался. Вообще-то я сказала «пять часов». Так что, боюсь, тебе придется все начать с начала.
— Пять… — (Как здорово, что цветной экран высокого разрешения позволяет мне видеть, каким бледным становится его лицо!) — Я не смогу. Я не выдержу еще пять часов. Давай отпускай меня! Игра окончена.
— Мы тут с тобой не на торгах, Эндрю, — терпеливо говорю я. — Если хочешь покинуть это помещение, ты продержишь книги на своих причиндалах следующие пять часов. Выбор за тобой.
— Милли, Милли! — Он судорожно дышит. — Послушай, всегда есть пространство для переговоров. Чего ты хочешь? Я дам тебе денег. Миллион долларов прямо сейчас, если ты выпустишь меня отсюда. Что скажешь?
— Нет.
— Два миллиона.
Легко ему предлагать деньги, которые он вовсе не намерен мне давать.
— Боюсь, тоже нет. Я сейчас иду спать, но, может, утром мы встретимся снова.
— Милли, ну будь же благоразумной! — Его голос срывается. — Я, по крайней мере, оставил тебе немного воды. Ты не могла бы дать мне воды?
— Боюсь, что нет, — отвечаю. — Может, в следующий раз, когда ты будешь запирать в этой комнате какую-нибудь бедняжку, ты оставишь ей побольше воды, чтобы и тебе досталось.
С этими словами я удаляюсь под его непрерывные вопли. Придя в спальню, я сразу же гуглю:
Сколько времени человек может прожить без воды?
  
56
 
НИНА
 
Когда я приезжаю в лагерь за Сесилией, она выглядит такой веселой, какой я давно ее не видела. Она завела себе новых друзей, ее круглое личико сияет. Щеки и плечи подгорели на солнце, а царапина на локте залеплена пластырем, который наполовину отклеился. Вместо одного из тех ужасных платьев, которые ее заставлял носить Эндрю, она бегает в удобных шортах и майке. Я буду счастлива, если она никогда в жизни больше не наденет платье.
— Привет, мам!
Она кидается ко мне, волосы, собранные в конский хвост, болтаются за спиной. Сюзанна говорила, что когда ее младшенький начал звать ее «мам» вместо «мамочка», это было как если бы ей всадили кинжал в сердце. Но меня радовало, что Сеси растет, потому что это означало: скоро она станет достаточно взрослой, чтобы он потерял власть над ней. Над нами.
— Ты рано! — кричит мне Сеси.
— Да вот…
Ее макушка уже достает мне до плеча. Неужели моя дочь так выросла за время пребывания в лагере? Сеси обвивает меня тощими руками и кладет голову мне на плечо.
— Куда мы теперь поедем?
Я улыбаюсь. Когда Сеси укладывала свои вещи для поездки в лагерь, я велела ей взять побольше одежды, потому что, возможно, мы вернемся домой не сразу, а сначала отправимся куда-то в другое место. Вот почему в багажнике моей машины лежат несколько ее сумок.