Домохозяйка (ЛП)

— Ты понимаешь, Нина?
У меня щиплет в глазах, но плакать я не могу — слишком обезвожена. В моем теле не осталось влаги для слез.
— Ты понимаешь, Нина?
  
46
 
Шаг шестой: Пытаться жить с этим
Я немного опускаю стекло «ауди», принадлежащего моей подруге Сюзанне, — достаточно, чтобы ветер шевелил мне волосы. Она везет меня домой с нашего совместного ланча. Мы собирались обсудить кое-какие проблемы в связи с КУР, но отвлеклись и принялись сплетничать. Не сплетничать очень трудно. В этом городе слишком много скучающих домохозяек.
Люди думают, что я одна из них.
Мы с Энди женаты уже семь лет. И он сдержал каждое из своих обещаний. Во многих отношениях он замечательный муж: снабжает меня деньгами, отличный отец для Сесилии, выдержанный и покладистый. Не пьет, не гуляет за моей спиной, как многие мужчины в этом городе. Почти само совершенство.
И я всей душой ненавижу его.
Я сделала все от меня зависящее, чтобы вырваться из уз этого брака. Торговалась с ним. Сказала, что уйду, взяв с собой только Сесилию и одежду, которая на мне прямо сейчас, но он только посмеялся. С моей историей психического здоровья ему не составит труда внушить полиции, что я похитила Сеси и опять собираюсь причинить ей вред. Я пыталась разыгрывать из себя идеальную жену, лишь бы не давать Энди поводов запирать меня на чердаке. Готовила вкусную домашнюю еду, содержала дом в безупречной чистоте, даже притворялась, что мне не отвратителен секс с ним. Но он всегда находил, к чему придраться, — причем к такому, о чем я бы и подумать не могла, что там что-то не так.
В конце концов я сдалась. Даже не пыталась во всем ему угождать, если это никак не влияло на частоту моих ссылок на чердак. Моя новая стратегия состоит в том, чтобы возбудить в нем отвращение ко мне. Я стала вести себя как мегера, рявкая на него за любую мелочь, которая раздражала меня. Его это только забавляло — похоже, ему нравилось мое плохое обращение с ним. Я прекратила ходить в спортзал и начала есть все, что мне нравилось. Думала, что если его не оттолкнет мое поведение, то, может быть, это сделает мой внешний вид. Однажды он застал меня за поеданием шоколадного торта. Наказанием, как всегда, была отсидка на чердаке впроголодь в течение двух суток. Но после этого он, кажется, махнул на меня рукой.
Я пыталась найти Кэтлин, его бывшую невесту, в надежде, что та, быть может, подтвердит мою историю. Тогда я смогу обратиться в полицию и ко мне там не отнесутся как к чокнутой. У меня были некоторые догадки относительно внешности и приблизительного возраста Кэтлин, поэтому я полагала, что смогу ее разыскать. Но знаете, сколько женщин от тридцати до тридцати пяти носят имя Кэтлин? Огромное множетсво. Я не смогла ее найти. И в конце концов бросила эту затею.
Он заставляет меня отправляться на чердак в среднем раз в два месяца. Иногда чаще, иногда реже. Однажды между отсидками прошло целых полгода. Я не знаю, когда последует наказание, и не могу решить, хорошо это или плохо, что не знаю. Если бы мне был известен точный день, я жила бы в страже ожидания, и это было бы ужасно. Но так же ужасно не знать, проведу я эту ночь в собственной постели или на той неудобной койке. И, само собой, я никогда не ведаю, какую пытку он приготовил для меня, потому что не догадываюсь, какой проступок совершила.
И дело не только во мне. Если Сесилия делает что-то неприемлемое, наказание обрушивается на меня. Он забил ее платяной шкаф дурацкими платьями с кружевами и оборками, которые она ненавидит и из-за которых другие дети дразнят ее; но Сеси знает — как только она отказывается их носить или пачкает их, ее мама исчезает на несколько дней (и, как правило, сидит в каморке голая, чтобы усвоить урок: одежда — это привилегия). Поэтому Сесилия слушается.
Я очень боюсь, что в один прекрасный день он начнет наказывать ее вместо меня. А пока что я с радостью принимаю свою судьбу, лишь бы избавить от нее свою дочь.
Он четко дал мне понять, что, если я сбегу от него, цену за это заплатит Сесилия. Он один раз уже почти утопил ее. Другой его любимый способ держать меня на коротком поводке — это хранить в кухонном шкафу банку с арахисовым маслом, хотя он знает, что у Сеси аллергия на арахис. Я десяток раз выбрасывала банку, но она снова появляется, — и несколько раз я была наказана за эту провинность. К счастью, аллергия не смертельная, Сесилия только покрывается волдырями по всему телу. Изредка он подмешивает немножко этой гадости ей в еду — чтобы лишний раз напомнить о своей власти, когда Сеси начинает чесаться после ужина.
  
Я не хочу в тюрьму, иначе давно всадила бы ему горло самый большой кухонный нож.
Впрочем, Энди подстраховался и на этот случай. Он, безусловно, отдает себе отчет, что мое желание организовать ему безвременную гибель или даже самой расправиться с ним может стать непреодолимым. Он дал мне понять, что в случае его смерти от любых причин его адвокат пошлет в полицию письмо с информацией о расстройствах в моем поведении и угрозах в его адрес. Вообще-то ему даже не нужно это делать — с моей-то историей болезни.
Поэтому я все еще живу с ним. И не убила его, пока он спит. Или не наняла киллера. Но я фантазирую об этом. Когда Сесилия подрастет и не будет нуждаться во мне каждую минуту, я, может, смогу сбежать. Тогда у него не останется оружия против меня. Как только она окажется в безопасности, мне будет плевать, что станется со мной.
— Ну вот мы и приехали! — бодро объявляет Сюзанна, когда мы подъезжаем к воротам нашей усадьбы. Смешно вспомнить мой восторг, когда я впервые увидела эти ворота: как здорово жить в доме, окруженном оградой! Сейчас же я чувствую совсем другое — что это забор вокруг тюрьмы.
— Спасибо, что подкинула, — говорю я. Хотя она-то не поблагодарила меня за то, что я оплатила наш ланч.
— Пожалуйста, — чирикает она. — Надеюсь, Эндрю скоро придет домой.
Я морщусь, слыша в ее тоне беспокойство. Несколько лет назад, когда мы с Сюзанной стали близкими подругами, я пришла к ней в гости и мы слишком много выпили. И тогда я доверилась ей и рассказала всё. Абсолютно всё. Я умоляла ее помочь мне. Говорила, что хочу пойти в полицию, но не могу. Мне нужна хоть чья-то поддержка.
Мы проговорили несколько часов. Сюзанна держала меня за руку и клялась, что все будет хорошо. Сказала мне идти домой, а позже мы придумаем, что делать. Я плакала от облегчения, поверив, что этот кошмар наконец прекратится.
Но когда я пришла домой, меня уже поджидал Энди.
По-видимому, каждый раз, когда я заводила новую подругу, он разыскивал ее и за чашкой кофе информировал о моей душевной болезни. Рассказывал о том, что случилось несколько лет назад. Просил немедленно позвонить ему, если у них возникнет хотя бы малейший повод для тревоги. Потому что у меня может случиться очередной рецидив.
Во время нашего с Сюзанной разговора она, объявив, что ей нужно в туалет, выскользнула из комнаты и позвонила Энди. Предупредила его, что я опять впала в бредовое состояние. И когда я вернулась домой, он уже был наготове. В этот раз я провела в «Клирвью» два месяца, где и узнала, что по меньшей мере один из директоров этого заведения — партнер моего мужа по гольфу.
Когда меня выписали, Сюзанна долго и искренне извинялась. «Я так тревожилась за тебя, Нина. Я так рада, что тебе оказали помощь». Конечно, я простила ее. Сюзанна была обманута так же, как и я. Но после этого нашей дружбе пришел конец, а я напрочь утратила способность кому-либо доверять.
— Увидимся в пятницу? — говорит Сюзанна. — В школе, на игре?
— Конечно, — отвечаю. — Когда начало?
Сюзанна не отвечает, потому что внезапно ее внимание привлекает что-то другое.
— Игра начинается в семь? — уточняю я.
— М-м… угу… — мычит она.
Я смотрю туда, куда смотрит она, чтобы узнать, что привлекло ее внимание. И закатываю глаза, поняв, на что, вернее, на кого она уставилась. На Энцо, местного ландшафтного дизайнера, которого мы наняли пару месяцев назад. Он отлично выполняет свою работу, трудится не покладая рук и никогда не ищет повода для отлынивания. И к тому же очень хорош собой. Обалдеть можно, как каждая мадам, приходящая в гости, когда Энцо работает у нас, пускает слюнки и сразу же вспоминает, что у них в усадьбе тоже полно работы, требующей немедленного выполнения.