Грешник. На острие (СИ)

Обещаю себе выпить литра три кофе, как только приму душ. Встаю под горячие струи, закрываю глаза. Приятно. И жутко клонит в сон, но спать нельзя. Мне нужно встретиться с отцом и… Что будет дальше я не знаю. Сломала всю голову, но так и не пришла к решению. Одно ясно совершенно точно – мне нужно избавиться от сволочи Хаджиева.
О том, что он сделал со мной ночью стараюсь не думать. Это… Это сложно назвать насилием. Мы трахались по обоюдному согласию. И я не стану писать на него заяву. Нет, не потому, что я жертва. Я себя таковой не чувствую, к счастью. И становиться ею не желаю. А если нацарапаю заяву, то непременно стану. Ночью ко мне пришло понимание, с кем я имею дело. Не с человеком. Если раньше мне приходилось сотрудничать с уголовниками, то я хотя бы знала их слабые места. Достаточно, чтобы не опасаться лезвия под рёбра. В случае с Хаджиевым всё намного сложнее. Я сильно сомневаюсь, что на него можно надавить. Есть, конечно, вариант…
Вариант, прямо скажем, не из лучших. Но это уже на крайний случай. А чтобы понимать, наступит ли он, нужно поговорить с Королём.
Прислонившись к стенке душевой кабины, приподнимаю лицо навстречу струям. Промежность побаливает после вчерашнего, и я, вспомнив лицо Шамиля, глубоко втягиваю воздух. А мне ведь нравилось. Нравилось настолько, что я даже не сразу догадалась о том, что меня опоили.
Мне никогда не было так хорошо. Ни с одним мужчиной. Не то чтобы у меня их было много, нет. Но сравнить есть с чем.
Хаджиев, как грёбаный танк, проехался по мне, едва не раскрошив все кости нахрен, а я… Я, блядь, опять мокрая. Тьфу ты! До сих пор, что ли, от чудо-добавочки плющит? Конского возбудителя он мне намешал там?
Становится больно. Больно где-то за грудной клеткой. А ведь моральный урод меня изнасиловал. И я, будучи адвокатом, не могу ничего сделать. Не могу его наказать даже, потому что тогда меня пришьют. Или ещё хуже, моего отца.
У меня связаны руки. Но я этого так не оставлю. Подонок даже не подозревает с кем связался.
Сжимаю челюсти до хруста в скулах, вспоминая его: «Ну как, Валерия Игнатьевна? Понравился твоей королевской вагине мой обрезанный? Простишь, что без почестей отъебал?». Убила бы тварь.
Я тоже хороша. Нарвалась на урода без совести и тормозов и решила с ним шутки пошутить. Дура. Надо было его пристрелить. Просто промеж глаз бесстыжих. Чтобы мозги на стенку вылетели.
Дёргаюсь, как он удара, когда дверца кабины отъезжает в сторону и ко мне входит Хаджиев. Голый. Абсолютно.
Я потерянно хлопаю ресницами, силясь сморгнуть очередную неприятность, но глюк не исчезает. Что за нахрен?! Что за нахрен просто сейчас в моей ванной, перед моими глазами?!
– Какого… – запоздало прикрывшись руками, открываю рот, дабы высказать этому недоноску, что я думаю о его появлении, но опускаю взгляд на его член, восстающий прямо на моих глазах, и слова застряют где-то в горле.
– Вижу, я вовремя, да, Валерия Игнатьевна?– ухмыляется это огромное подобие человека, и, схватив меня за шею, сильно впечатывает моё некрупное, а оттого и не особо сильное тельце в стену. – Что, уже придумала, как будешь действовать дальше? Папе пожалуешься? Или в ментовку побежишь? – шипит мне в губы, а сам руку не горле сжимает. Да так, что не вздохнуть.
Я, наконец, прихожу в себя и бью его ногой в пах, но подонок, конечно же, был готов. Закрывается от меня, не отпуская, а у меня уже перед взором плывут красные круги.
Мудак упустил с виду мои руки, видимо, решив, что они не способны ни на что, кроме как держать член. Я поспешила переубедить его, врезав кулаком в бок и вцепившись ногтями в лицо. Хватка на шее ослабла всего на секунду, но мне этого хватило, чтобы ударить его лбом в нос и, сгруппировавшись, толкнуть в грудь.
Толкнула я мощно. Будь на его месте мужик послабее, долго собирал бы свои косточки с пола, но Шамиль лишь снёс стеклянную дверь и ринулся обратно, рывком разворачивая меня лицом к стене и не особо бережно прижимая к ней щекой.
– Не зли меня, королевна. А то твоему папочке придётся соскребать тебя с этой стены, – быстрый шёпот мне в ухо и свободная рука подонка уже в моей промежности. – Мне бы не хотелось расставаться с тобой так быстро. Но если вынудишь, я придумаю другой план. Они у меня созревают по ходу дела. Ты лишь маленькая деталь которую всегда можно заменить.
 
– Какой план? – хриплю от его натиска и с ужасом понимаю, что пальцы, вовсю орудующие во мне, находят отклик.
– Всё потом. Сейчас трахнуть тебя хочу. Вот так, сзади.
  
ГЛАВА 17
 
– Что это ты замолчала? Отбиваться не будешь? – недоверчиво спрашивает, тискает меня за грудь, а я зажмуриваюсь от своей реакции на упирающийся в поясницу толстый, твёрдый, как кусок дерева, хрен. Меня прошибает. И не омерзением, нет. Желанием. Вот эта унизительная поза, его грубые касания и голос, чуть севший от возбуждения, шепчущий на ухо всякие мерзости вроде этого: – Не люблю ебать покорных и на всё согласных. Хоть вид сделай, что против, – издевается сука эдакая. Нравится ему унижать и в грязь втаптывать.
– Пошёл ты на хуй, урод моральный, – шепчу зло. Но только шепчу. Потому что вырваться он мне не даёт. Больно сжимает шею сзади, фиксируя у стены.
От напряжения трещит позвоночник, и я, не выдержав, тихо стону. Пальцы, влажные от моих соков, проходятся по второй груди, покручивают сосок и снова ныряют вниз, туда, где всё ещё ощущается дискомфорт после ночных приключений.
Морщусь, брыкаюсь. Тщетно, конечно же.
– Больно? – спрашивает так участливо, словно ему, и правда, есть до этого хоть какое-то дело.
– Ты узнаешь об этом, когда я прострелю тебе колено, – шиплю, словно змеища, потому что говорить всё труднее. – Отпусти, мудак.
– А если не отпущу? Как же ты мне колено прострелишь тогда, а? – двумя пальцами уже вовсю трахает меня, отчего в стороны летят брызги воды, которую так никто и не выключил.
– Урод. Ты долбанный урод, Шам… Аааа! – ору, выгнувшись, потому что его член уже во мне. Растягивает резко и больно.
Шамиль кусает меня за ухо и довольно ухмыляется, заглядывая в лицо.
– Еще раз так меня назови! Скажи! Давай! – каждый приказ сопровождает сильным толчком, будто хочет меня порвать. – Скажи!
Мне хорошо. Сука, мне хорошо! Как такое может быть, когда унизительно приятно чувствовать в себе насильника?! Как, блядь? Почему? Скулящий стон глотаю, не даю ему вырваться из глотки, но задом наталкиваюсь на его пах, впуская подонка в себя ещё глубже.
– Ты – урод долбанный! Мудак! Чтоб тебя… – рот мне затыкает своей ладонью, скалит зубы, как зверь, прижимаясь своей щекой с густой порослью волос к моему виску.
– Нет. Это мне уже говорили. Я хочу услышать своё имя. Шам. Ты назвала меня Шам. Мне нравится. Повтори! – и с рыком по самые яйца в меня.
Руку убирает, но теперь я затыкаюсь принципиально, стиснув челюсти. Не издам ни звука. Не доставлю этому ушлепку такой радости. И я выдерживаю. Ровно до того времени, пока он не вытаскивает из меня член и не надавливает на плечо, чтобы встала на колени.
Я опускаюсь. Усмешку глотаю, как и рвущиеся наружу ругательства. А когда он, расслабившись и не ожидая подвоха, суёт мне в рот свой член, хватаю его рукой за яйца и сжимаю их так, что у душевого маньяка вырывается из глотки рёв.
– Ещё раз поставь меня на колени, и останешься без мошонки! Шам! – поднимаюсь на ноги, продолжая удерживать его за крупные, полные яйца.
Лицо Шамиля принимает зверский вид. Яростный, бешеный. Но он почему-то не пытается оттолкнуть мою руку. Наоборот, с приторной ухмылочкой кладёт ладонь мне на плечо, массирует. И лицом к моему лицу склоняется.
– Я могу выдержать любую боль. А вот где твой предел, королевна? Знаешь? Я знаю. Там, где заканчивается самое дорогое, что у тебя есть. Я могу лишить тебя всего. К примеру, твоего отца. Могу превратить тебя в овощ, искалечить морально и запереть в дурке. Я там был. Поверь, нормальному человеку там не понравится. Я могу сделать с тобой ещё кучу всего гадкого, мерзкого и страшного, – его улыбка обычная. Уже не злобная и не коварная. Просто улыбка. А у меня пальцы сами разжимаются и возбуждение, так и не достигшее пика, превращается в боль внизу живота.